Семейка с характером

Ан Ко

Семейка с характером

Глава 1

Глава первая: «Картография хаоса»

…

Дневник Тасеньки

Дата: когда все достали.

Сегодня мама снова смотрела на меня своими «особенными» глазами. Не просто так, а сквозь. Будто я не человек, а клубок ниток, который надо мысленно распутать. Она видит нити судьбы, знаете ли. У всех в нашей семье есть что-то этакое. У всех. Кроме меня.

Поэтому я беру этот блокнот – самый обычный, без единой волшебной жилки – и объявляю себя главным картографом нашего семейного безумия. Если я не могу ничего делать, я могу хотя бы всё записать. И разложить по полочкам.

Начну с главного. Главы нашей семейки.

Объект №1: Дедушка Николай.

Глава. Силач.

Дедушка может согнуть железный прут голыми руками и поднять целый грузовик над собой, но делает это только в самых крайних случаях. Его дар – невероятная сила, которая утекает из него, как вода из дырявого ведра. Чем больше тратит – тем слабее становится. И тем задумчивее. Он может переставить всю мебель в доме за час, а потом сидеть у окна и молча смотреть вдаль, будто вспоминая, на что потратил свои силы за долгую жизнь.

С нами, внуками, он ласковый. Позволяет садиться на его богатырские плечи (теперь уже осторожно), делает вид, что не замечает, как мы подкладываем ему на тарелку самый большой кусок пирога, и всегда громко требует у мамы добавки борща. Но когда в комнату входит, например, дядя Толя, дед меняется. Спина распрямляется, взгляд становится острым, а в воздухе повисает невысказанное: «Я всё ещё главный. Помни об этом». И все помнят.

У деда пятеро детей. Каждый – целая вселенная со своими законами.

Объект №2: Дядя Саша. (Только не называйте его так в лицо. Для всех он – Александр Николаевич).

Старший сын. Ходячая библиотека.

Его дар – запечатывать вещи и людей в книгах. Представляете? Целый мир на полке. Звучит круто и жутко одновременно. И это «жутко» живёт прямо у него дома. У него трое детей – мои кузен Ваня и кузины Катя и Лизонька. И они его боятся. Боятся так, что вздрагивают, когда он поправляет очки. Он их не бьёт, нет. Он… ограждает. От всего мира. Их дом – самая надёжная, самая страшная книга, в которой они и запечатаны. Я видела их раз, на семейном ужине. Ваня, вечно уставший, в наушниках, Катя – сжатая в тугой, молчаливый комок ярости, и Лизонька, которая смотрит по углам, как будто видит то, чего не видим мы. Что она там видит?

Завтра мама отправляет меня к ним с гостинцами. «Просто навести, посмотри, как они там», – сказала она. Но в её глазах читалась другая инструкция: «Разберись. Ты же видишь то, что не видят другие». Я вижу. Я вижу тюрьму. Интересно, смогу ли я что-то с этим сделать?

Остальные объекты (краткий каталог, заполню подробнее позже):

Дядя Макс.Рокер с гитарой, которая материализует звуки. Его дети, Крис и Дэнис, тоже с музыкой связаны – одна голосом эмоции меняет, другой их в мелодию превращает. У них дома, наверное, вечный концерт. Или вечная драма.

Тётя Мара.У неё есть свой цирк. Настоящий, с ареной и зверинцем. Её дети – мои самые странные кузены и кузины. Прошка, который никогда не снимает маску. Николка, чей смех заставляет смеяться всех вокруг. Ангел, возле которой почему-то всегда случаются мелкие неприятности. И Емельян… про Емельяна лучше не спрашивать. Его редко видят. Говорят, он болен.

Дядя Толя.Парикмахер с золотыми руками. Он может сделать такую стрижку, что человек преображается. А ещё у него есть «семейный бизнес» – не очень легальный, но, как он говорит, «необходимый». Он держит в порядке наш район. Его тень… ведёт свою жизнь. Иногда я ловлю себя на мысли, что тень дяди Толи смотрит на меня внимательнее, чем он сам. А его сын, Ярослав, мой кузен, ненавидит этот бизнес. Мечтает всё разрушить. Семейный бунтарь.

И, наконец, мама. Марья. Младшая дочь.

Её дар – видеть нити. Она знает, что связано с чем. И знает, как опасно их рвать. Но для Владика – порвала. Чтобы спасти. Она никогда не говорит об этом, но я знаю. Она нарушила своё главное правило ради него.

А Владик – мой старший брат. Приёмный. Связан с каким-то ужасным Зазеркальем, где идёт война. Он любит математику и карате. Попробуй совмести это. Его двойник оттуда хочет сюда прорваться. Весело, правда?

У меня шесть кузенов и четыре кузины. Я всех пересчитала. Я – самая младшая. И я – пустое место в этом параде чудес. Моя кровь нейтрализует магию. Порезом могу испортить любой могучий дар. Удобно, да? Не сила, а антисила. Не дар, а приговор. Из хорошего (наверное): с помощью всё той же своей кровушки я могу одалживать силу своих родных. Иногда это помогает. А бывает, что только всё портит.

Чёрт. Опять накатило. Эти мысли – они как липкая паутина. Чем больше пытаешься выбраться, тем сильнее вязнешь.

– Тасенька! Иди ужинать, борщ остывает!

Голос мамы вырывает меня из трясины.

– Иду, мам!

Я закрываю дневник. Картография подождёт. А семья – нет. Завтра меня ждёт дом дяди Александра. Посмотрим, как у них там дела.

Конец первой главы.

Глава 2

Глава вторая: «Дом тишины и книга заточения»

…

Пирог был ещё теплый. Из коробки шёл приятный аромат. Мамина готовка никого не оставляла равнодушной. Если так подумать, то только мама по большей части и готовит. Никогда не видела остальных членов семьи за этим процессом.

Дом Александра Николаевича стоял особняком, отделённый от мира не забором, а молчанием. Стоило переступить порог калитки, как уличный шум стихал.

Мне открыла Лизонька.

Я едва её узнала. Бледная, почти прозрачная, в мешковатом тёмном платье, которое висело на ней, как на вешалке. Но больше всего пугали глаза. Огромные, синие, с такими тёмными кругами под ними, будто её месяцами не выпускали из тёмной комнаты. И в них – не детский испуг, а взрослая, выгоревшая до пепла усталость.

– Тссс, – прошипела она, хватая меня за запястье ледяными пальцами и резко втягивая внутрь. – Тише. Ты же не хочешь, чтобы он тебя услышал.

Дверь закрылась с тихим, но невероятно громким в этой тишине щелчком. Я замерла.

В доме царил идеальный, пугающий порядок. Всё было на своих местах: ни пылинки, ни криво висящей картины. И ни единого звука. Даже старые часы на стене не тикали.

Александр Николаевич сидел в кресле и читал книгу. Одет он был с иголочки: идеально выглаженная рубашка, заправленная в такие же идеально выглаженные брюки, идеально начищенные кожаные ботинки. Когда я пришла, он даже не посмотрел на меня. На диване, свернувшись калачиком, спал Ваня. Лицо его было бледным, а под глазами – те же синяки, что и у Лизы. Бледно-голубая рубашка была наполовину расстёгнута, показывая худощавое тело. У книжной полки, спиной ко всем, стояла Катя. Она не двигалась, но я видела, как напряжены её плечи. Как белеют костяшки на её сжатых в кулаки руках. Она смотрела не на книги, а в стену, будто пыталась просверлить в ней взглядом дыру на волю.

– Александр Николаевич, здравствуйте, – я говорила в пол голоса. – Я при…

– Тише, – строго ответил дядя. – Ты слишком шумная, прямо как мама. В моём доме должна быть полнейшая тишина.

Я замолкла. «Только маму не надо приписывать!» – кулаки сжались сами собой. Мысленно передразнив дядю, я пошла на кухню вслед за Лизонькой. Она бесшумно достала четыре кружки и разлила всем чай.

– Почему четыре? – я перешла на шёпот.

– Ваня спит.

– Разбудить?

– Он не проснётся.

– Поч…

– Лиза, – донёсся голос дяди из гостиной.

– Иду, отец.

Мы пили чай. Тогда я задумалась о том, что очень редко вижу дядю и кузенов. Александр Николаевич с детьми приходили лишь на новый год, рождество и когда дедушке вздумалось сделать нашу семейную фотографию. И то приходят они тихо, ничего не говорят. Отец и сын всегда в наушниках, а девочки опускают взгляд. В школу кузены не ходят – на домашнем обучении. Дяде в голову взбрело, видите ли. Телефонов у них нет, связаться можно только по стационарному, и то не всегда ответят. Дедушка всегда говорит, что мы семья, мы должны чаще общаться друг с другом. Но со старшим сыном у них не клеилось. Дядя отстранился по неизвестным мне причинам.

После чая Александр Николаевич отодвинул стул, взял свою книгу и, не глядя ни на кого, удалился в свой кабинет. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Только тогда воздух в столовой ожил. Не звуком, а движением. Катя разжала руки, и из её ладони посыпались крошки скатерти, которые она незаметно кромсала ногтями. Лизонька выдохнула.

– Что у вас тут творится? – прошептала я, не в силах больше молчать. – Ни чихнуть, ни кашлянуть. Скажешь слово – всё!

– Это защита, – так же тихо ответила Лизонька. Её голос звучал хрипло от долгого молчания. – Он спрятал нас. Не в доме. В книге. Особой. Она у него в кабинете. Пока мы здесь, в этом доме, мы под её обложкой. Выйти нельзя. Шуметь нельзя.

– Папаша до невозможного любит тишину и покой, огородился от всех, а страдаем мы! – Катенька сжала кружку так, что костяшки побелели. – Братец проснуться не может, звуки поглощает.

– Вместе с нами тут застряли и призраки, которые не дают мне спать.

– Надо её найти, – сказала я. – Ту книгу. И… отменить.

– Он не выйдет из кабинета до вечера, – прошептала Лиза. – Он там сторожит.

– Значит, надо его выманить, – неожиданно сказала Катя. Её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. В её глазах мелькнул знакомый огонь ярости, но теперь в нём был расчёт. – Я сделаю шум. Большой. Он придёт. Вы – в кабинет.

– Но брат поглощает шум.

– Значит Ванечку надо разбудить.

План был безумным. Но другой возможности не было.

Катя подошла сначала к старшему брату и растрясла его. Ваня не проснулся до конца, но тишина слегка спала. Затем Катенька двинулась к массивному книжному шкафу в гостиной. Она положила на него ладони, закрыла глаза и, кажется, впервые за долгое время перестала сдерживаться. Шкаф задрожал. Потом – с оглушительным, немыслимым в этой тишине грохотом – опрокинулся на пол. Книги разлетелись веером, стёкла витрин звонко брызнули осколками.

Дверь кабинета распахнулась мгновенно. На пороге возник Александр Николаевич. Казалось, что он вот-вот лопнет от негодования. Используя замешательство, я рванула в приоткрытую дверь кабинета, таща за собой Лизоньку.

Комната была полкой книг с пола до потолка. Воздух пах старой бумагой и страхом.

– Ищи, – сказала я Лизаньке. – Ты должна её чувствовать.

Лиза закрыла глаза, её пальцы скользили по корешкам. Она вздрагивала, от одних прикосновений, от других – замирала. Наконец, она остановилась у высокой книги в чёрном, не пылящемся переплёте. На обложке не было названия.

– Вот, – простонала она. – Здесь…

Я взяла книгу. Она была холодной и тяжёлой, будто отлитой из металла. Я поднесла палец ко рту и прикусила подушечку до крови. Алая капля выступила и покатилась. Я не знала, сработает ли это. Не знала, что будет. Когда мне было семь, дедушка сказал, что моя сила в том, что я могу отменять способности других. Тогда мне и запретили использовать силу на родных, ведь никто не знал, что может произойти. Или дедушка знал, но умолчал. Дедушку я послушалась. Но сейчас другого способа нет.

Я провела окровавленным пальцем по чёрной обложке сверху вниз, оставив алый, влажный след. Сначала ничего не произошло. Потом книга вздрогнула в моих руках. Из-под обложки брызнул ослепительный белый свет. Раздался звук – не грохот, а вздох. Глубокий, тяжёлый, будто освободилось что-то огромное и давно запертое.

И тогда барьер рухнул. Невидимая пелена, обволакивавшая дом, лопнула, и внутрь хлынул мир. Грохот, гул, крики, лай – всё это обрушилось на дом единой, сокрушительной волной.

Ваня проснулся в ужасе и грохнулся с дивана. Лизонька с облегчением выдохнулся и тихонько заплакала, прижавшись ко мне. Катенька тоже момент не упустила и решила вдоволь покричать.

Я вышла в гостиную, держа за руку Лизу. Дядя не шевелился.

– Знаете, Александр Николаевич, вы не правы. Уж не знаю, что у вас произошло, но дети в этом не виноваты. Вы хотели огородится, а ваши дети страдали из-за этого. Вы хоть думали о том, что они чувствуют?

Александр Николаевич медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было гнева. Была пустота. А потом – в этой пустоте что-то надломилось. Всё его строгое, выстроенное, как крепость, лицо вдруг обмякло.

– Дядя, – он не остановил меня. Обычно он всегда ругается, когда его не зовут по имени и отчеству. – Поговорите с ними. Погуляйте на улице. А я… – я взяла последний кусок пирога. – А мне пора домой.

Похоже, что всё разрешилось. Мои кузен и кузины медленно и осторожно, с опасной подошли к отцу. Дядя заключил троих в объятья. Он сказал лишь одно: «Простите меня».

Надеюсь, теперь мы станем видеться чаще. Я тихо выскользнула на крыльцо, оставив их в этом новом, хрупком кругу. Воздух снаружи был шумным, пах дождём и свободой. Я смотрела на каплю засохшей крови на пальце. У меня слегка кружилась голова. Наверное, это последствия от использования способности.

Моя сила – не меч и не щит. Она – ключ. Иногда ржавый и болезненный, но способный открыть то, что заперто слишком давно. И, кажется, я только начала учиться им пользоваться.

Конец второй главы

Глава 3

Глава третья: Наследие

…