Увидимся на работе босс!

Amara Vey

Увидимся на работе босс!

Увидимся на работе, босс!

Роман

Миллиардер, маска и женщина, которую нельзя купить

Глава первая. Точка, после которой начинается всё

Двери бизнес-центра закрылись за мной с тихим, почти деликатным щелчком — будто кто-то аккуратно поставил точку в конце длинного предложения. И вот я стою на крыльце, и ветер, московский, октябрьский, лёгкий и прохладный, как пальцы, скользящие по разгорячённой щеке, касается моего лица — и мне вдруг становится так хорошо, так свежо, будто я не из здания вышла, а из-под воды вынырнула. Жадный вдох. Ещё один. Воздух пахнет палой листвой и холодным камнем, и где-то очень высоко, над321 стеклянными фасадами, над рекламными щитами, над всей этой безумной, бесконечной Москвой, небо расходится бледной сияющей полосой — словно кто-то провёл мелом по серому холсту.

Я стою и смотрю на это небо, и мне хочется плакать. Но я не плачу. Я разучилась.

Позади меня — не просто элитный бизнес-центр. Позади — целая история. Моя история. История девочки-сироты из Воронежа, которая экстерном закончила школу с золотой медалью и поступила в МГУ. И всё это — с одной целью: добиться успеха, навсегда перестать чувствовать себя никчёмной.

— — —

Пока другие девочки мечтали о мальчиках, я мечтала открыть своё дело. Мечтала так, как другие мечтают о любви — с той же отчаянной, жадной, бессонной тягой. Я представляла себе офис, свой офис, с большим окном и видом на город. Представляла, как буду сидеть за столом, и люди будут приходить ко мне — не потому, что я чья-то дочь или чья-то жена, а потому, что я этого добилась сама.

Москва видит таких, как я, каждую секунду. Тысячами. Точнее — десятками тысяч. Провинциальных девочек с горящими глазами и дипломом в кармане, которые приезжают покорять столицу. И потому всё не могло быть так просто. Но я знала. Я готовилась.

Ещё в Воронеже я тайком подрабатывала — в салоне красоты. Туда меня привела Жанна. Жанна... Жанна была моей главной советчицей, моим проводником в мир, который я прежде знала только по журналам, украденным из библиотеки детского дома.

Сестра Жанны, Вероника, работала у нас — что-то вроде воспитательницы. Жанна приходила часто, привозила детям подарки: конфеты, книжки, наборы для рисования. Своих детей у неё не было — муж не хотел чужих. Чужих! Как будто дети — это инвентарь, которому можно присвоить категорию принадлежности.

Впрочем, всё оказалось просто и по классике. В один из дней Жанна узнала, что у мужа есть молодая любовница. И эта любовница ждёт от него ребёнка.

— Он думал, я буду рыдать, — Жанна говорила это спокойно, почти весело, накручивая на палец прядь идеально уложенных волос. — Он ждал истерики. А я ему сказала: «Ну что ж, удачи тебе. А я забираю своё и ухожу».

И ушла. Тоси-боси, как она говорила, — ни одной слезинки. Потому что Жанна сильно не держалась за его бизнес. У неё был свой салон красоты. Свой фитнес-зал. Всё, что она создала, осталось при ней — благодаря Веронике, которая когда-то помогла ей начать.

— Мужик — это не стратегия, — сказала мне Жанна, когда мне было шестнадцать. — Мужик — это приложение. Бывает полезное, бывает вредоносное. А ты, девочка, будь операционной системой.

В её салоне я начала с малого: подрабатывала администратором, потом — помощницей мастера. На мне испытывали модели: всякие макияжи, смывки, пилотные процедуры. Я терпела — и красилась, и смывалась, и снова красилась. И училась. Получила первый курс по макияжу, начала делать брови, потом освоила ламинирование. Жанна говорила: «Руки у тебя золотые, только голову не потеряй».

Голову я потеряла позже. Но не в салоне.

— — —

В Москве, кроме учёбы, я продолжала работать: в общежитии делала процедуры всем девчонкам с потока, за полцены, — но этого было более чем достаточно: у меня были и деньги, и много знакомых. А потом соседка по комнате притащила меня в ресторан. Она училась на третьем курсе на юридическом, я — на переводческом. «Тебе надо, — сказала она, — там такие люди приходят, вся элита Москвы». И не обманула. Я подрабатывала официанткой. В одном из тех ресторанов, где меню весит больше, чем поднос, а гости смотрят сквозь тебя, словно ты часть интерьера. Мне было семнадцать. Никаких романов, ни с кем — не встречалась, не целовалась, не знала, для чего всё это нужно. Бизнес, карьера, цель — вот что занимало мои мысли. А потом он вошёл.

Дверь ресторана открылась, и вечерний ветер ворвался следом — холодный, резкий, будто сам хотел предупредить меня. Но я уже не слышала ничего. Только его. Высокий, в тёмном пальто, с таким лицом, на которое невозможно смотреть равнодушно. Скулы, как у античной статуи, тёмные глаза — внимательные, цепкие, — и эта спокойная, уверенная манера двигаться, будто он один в этом зале знает, зачем сюда пришёл. Он был красив так, что больно. Так, что хочется отвернуться и не получается.

Я замерла с подносом в руках. И забыла — обо всём. О таблицах, о формулах, о своём блестящем плане покорения мира. Просто стояла и смотрела, как дура, с подносом, на котором дрожали два бокала с просекко.

— Простите, — я наконец выдохнула, когда он сел за столик и поднял на меня взгляд. — Что вы будете заказывать?

Он посмотрел на меня — внимательно, неспешно, будто читал что-то мельчайшее в моих глазах. И ничего не ответил. Только чуть приподнял уголок губ.

Он ушёл в тот вечер, возможно, не обратив на меня внимания. Так мне казалось. Но я потом долго не видела его — несколько месяцев — и всё это время ждала. Не уходила с работы, сменяла чужие графики, брала дополнительные часы, только чтобы быть в зале, когда он придёт. Потому что я знала — он придёт.

И он приходил. Раз в три месяца — как смена сезона, как закон природы. Входил, садился за тот же столик, заказывал одно и то же. Я подавала. Он смотрел. Я уходила и чувствовала его взгляд на своей спине — горячий, как прикосновение.

А потом мне исполнилось восемнадцать.

— — —

Он появился, как всегда, — без предупреждения. Сел за столик, подождал, пока я подойду. И вдруг сказал:

— Ты сегодня свободна вечером?

Я чуть не выронила меню. Мир на мгновение замер, и в этой тишине я слышала только стук собственного сердца — быстрый, панический, радостный.

— Я... — голос дрожал, и я ненавидела себя за это. — Да.

— Я запишу тебя, — он улыбнулся, и эта улыбка была как первый свет после долгой зимы. — Я обратил на тебя внимание ещё при первой встрече, знаешь.

— Правда? — я почувствовала, как краснею.

— Правда. Но я выяснил о тебе всё. Возраст, в том числе. — Он помолчал. — Мне пришлось немного подождать.

— Ждали три месяца?

— Дольше.

Через несколько месяцев мы поженились. Как в сказке — той, в которую я никогда не верила. Свадьба была маленькой, закрытой, в ресторане на Патриарших. Белое платье, свечи, его рука на моей талии — тёплая, уверенная, единственная опора в мире, который вдруг перевернулся.

Я знала, что он влиятельный. Успешный. Что вокруг него — толпы женщин, которые мечтали стать хотя бы частью его жизни. Не женой — хотя бы тенью. Секретарши, помощницы, модели — все они очень быстро ушли из его жизни, когда узнали о свадьбе. Но, к сожалению — ненадолго. Они возвращались. Как дым — сколько ни выгоняй, просачивается сквозь щели.

Впрочем, я не ревновала. Мне было хорошо. Мне было впервые в жизни так хорошо, что страшно.

— — —

Первая ночь. Наша первая ночь.

Мы вернулись из ресторана, и в номере отеля — белоснежном, огромном, с окном на всю ночную Москву — он остановился у двери и обернулся. Я стояла посреди комнаты, и руки мои дрожали, и я не знала, куда их деть. Восемнадцать лет без единого прикосновения — и вот теперь вся жизнь сжалась до этого момента, до этого номера, до его взгляда.

— Ты боишься, — сказал он. Не спросил. Сказал.

— Немного, — призналась я.

Он подошёл медленно. Не торопясь. Будто давал мне время отступить — если захочу. Но я не хотела. Я не дышала. Он остановился совсем близко, и я чувствовала его тепло — не от тела, а от чего-то большего, от самой его сущности, — и поднял руку. Коснулся моей щеки. Лёгко. Как ветер на крыльце бизнес-центра — много позже. Ладонь скользнула к подбородку, пальцы — по линии шеи, и я закрыла глаза, потому что открыть их не было сил.

— Я не сделаю тебе больно, — прошептал он, и губы его были уже так близко, что я ощущала их тепло на своих губах.

Поцелуй — первый в моей жизни — был медленным. Осторожным, будто он пробовал меня на вкус, будто учился. Руки его — большие, тёплые, уверенные — двигались по моей спине, расстёгивая крючки платья с терпением хирурга. Я не помогала и не мешала. Я просто стояла и чувствовала, как ткань сползает с плеч, как воздух касается обнажённой кожи — и мне было не холодно, нет, мне было жарко, и этот жар шёл изнутри, из какого-то места, о существовании которого я прежде не знала.

Он отступил на полшага — посмотреть на меня. И я увидела его глаза. Тёмные, расширенные, с каким-то новым, незнакомым мне огнём. Он смотрел так, будто видел меня впервые — или впервые по-настоящему.

— Ты прекрасна, — сказал он просто.

И я поверила. В первый раз в жизни — поверила, что прекрасна.

Он подхватил меня на руки и понёс к кровати — легко, будто я ничего не весила. Положил на белоснежные простыни, и я утонула в них, как в облаке. Он лёг рядом, и я почувствовала тяжесть его тела — тёплую, надёжную, — и его губы на моём плече, на ключице, на шее. Каждый поцелуй — как вопрос, на который я отвечала молча, изгибаясь навстречу.

Его руки — я запомню их навсегда — медленно спускались по моему телу, и везде, где они касались, загоралось что-то тёплое, тягучее, незнакомое. Я вцепилась в его спину, и кожа его под моими пальцами была гладкой, горячей, и я слышала его дыхание — неровное, срывавшееся, — и понимала, что он тоже чувствует. Что не только я.

— Ты уверен? — прошептала я, когда он надо мной навис, и в голосе моём не было страха — только нежность.

— Ты спросишь это каждый раз? — он улыбнулся.

— Не знаю. Я никогда...

— Я знаю.

И он вошёл в мою жизнь — не только в этот момент, а целиком, полностью, без остатка. Была боль — короткая, острая, как вспышка, — и я вскрикнула, и он замер, и губы его прижались к моему виску, и я слышала, как он дышит, как сдерживается, и эта его сдержанность трогала сильнее любых слов.

— Всё хорошо, — я обхватила его ногами, притянула ближе. — Не останавливайся.

И он не остановился. Медленно, осторожно, будто учил меня танцевать — двигался, и я двигалась за ним, неуклюже, жадно, и боль растворялась в чём-то другом — в тепле, в ритме, в ощущении, что я наконец-то не одна. Что меня держат. Что я кому-то нужна — не как работница, не как отличница, не как сирота из Воронежа, а как женщина.

Потом мы лежали рядом, и я смотрела в потолок, и Москва мерцала за окном, и я думала: вот оно. Вот то, чего я боялась больше всего. Не неудачи. Не бедности. А вот этого — чувства, когда кто-то нужен тебе больше воздуха. Потому что от этого чувства до потери — один шаг.

— — —

Свою первую беременность я планировала очень тщательно. Решила оставить мысли о бизнесе, о карьере — училась, правда, но главное было другое: я хотела стать мамой. Хотела так, как когда-то хотела поступить в МГУ — с той же жадной, бессонной тягой.

Но в московских клиниках забеременеть не удалось. Мы прошли все протоколы, все анализы, все процедуры. Я делала себе уколы, считала дни, измеряла температуру, плакала в ванной, чтобы он не видел. И тогда он сказал:

— Мы летим в Швейцарию.

— Это дорого, — я сказала, и он рассмеялся.

— Для кого-то — да.

В Швейцарии получилось. С первой попытки. И когда врач показал мне на экране маленькую пульсирующую точку — я заплакала. По-настоящему, в первый раз за годы. Он стоял рядом и держал мою руку, и я видела, что у него глаза блестят тоже.

Через положенное время у меня родился сын. Маленький, крикливый, с кулачками, сжатыми так крепко, будто он уже готов был бороться с миром. Я назвала его — но это имя пока останется между нами.

— — —

А потом пришла новость.

Не сразу. Через несколько месяцев, когда результаты повторных анализов легли на стол — будто кто-то аккуратно подложил бомбу и ушёл. По ошибке клиники донорский материал моего мужа заменили на другого мужчины. Генетически — мой ребёнок не был его ребёнком.

Мир рухнул. Тихо, без грохота — просто исчез.