Записки Сумеречной ведьмы

Амалия Ригер

Записки Сумеречной ведьмы

Посвящение

Тем, кто чувствует шепот в тишине.

Тем, кто видит тени на стене от невидимого света.

Тем, кого назвали «странными» и просили «помолчать».

Тем, кто носит в себе наследие предков как крест и благословение.

Эта книга – для вас. Для тех, кто стоит на пороге, одной ногой в мире фактов, другой – в мире чудес. Не ищите здесь готовых формул. Ищите отражение собственной души.

Я писала её для той девочки, которой была сама, – запуганной, одинокой, сидевшей на скамейке в сибирском парке. Чтобы сказать ей: «Ты не сломаешься. Твоя тишина – твоя сила».

Пусть эти страницы станут для вас тем самым парком, той самой скамейкой, где можно, наконец, выдохнуть и услышать себя.

Всегда ваша,

Амалия Ригер

Введение: Тишина между мирами

Вы держите в руках не просто книгу. Вы держите ключ – ключ к миру, который всегда был рядом, но который мы разучились замечать в суете будней. Он прячется в шепоте листвы за окном, в промежутке между вдохом и выдохом, в той самой тишине, что наступает с приходом сумерек. Это пространство, где реальность переплетается с невидимым, и где каждый может найти ответы на вопросы, которые боится задать вслух.

Меня зовут Амалия Ригер. Я – ведьма. Пожалуйста, не спешите представлять горбатую старуху у котла. Я не летаю на метле и не ношу черный плащ. Я – женщина, рожденная в Сибири, вскормленная силой той древней земли. Я – ключница, хранительница Дара, который передается в моем роду из поколения в поколение.

Для меня магия – это не яркие заклинания из фильмов. Это сама жизнь. Дыхание. Состояние души. Это то, как я ощущаю мир: вижу тени ушедших душ, отсветы будущих событий, невидимые нити между людьми. С детства я чувствовала себя не такой, как все. Дети боялись, мама шептала: «Помолчи, Амалия, а то люди подумают…» И я училась молчать. Прятать свой Дар, как постыдный изъян. Это чувство изоляции было частью пути к принятию себя.

Но от Дара ключницы не откажешься. Для нас это не хобби, а способ существования, подобный дыханию. Не будешь колдовать – засохнешь, потеряв связь с источником жизни. Этот Дар – мой крест и моя благодать.

Я прожила долгую жизнь, полную испытаний и открытий. Искала знания у колдуньи на Рязанщине, у шаманов на Алтае, постигала молчание в монастырях Тибета. Помогала людям из разных уголков мира – и каждый оставлял в моей душе след, как отметину на карте судьбы. Я видела, как рушатся и вновь возводятся судьбы. Говорила с мертвыми и знаю: смерть – это не конец, а дверь в иное состояние.

И за все эти годы я поняла одну простую истину: мы сами – творцы своей реальности. Мы цепляемся за прошлое, как гусеницы за кокон, боясь расправить крылья. Ищем волшебную палочку в виде гаджета или гуру, забывая, что главный волшебник – это мы сами.

Магия – не панацея. Это инструмент, подобный молотку в руках плотника. Он может построить дом тепла и гармонии, а может и покалечить. Я могу указать путь, расчистить дорогу, но идти по ней должны вы сами – с открытым сердцем и ответственностью.

Эта книга – мои записки, мои признания. Они смешные и горькие, как жизнь сама. Это не учебник с формулами, а разговор по душам, как будто мы сидим у камина с чашкой травяного чая, и я делюсь тем, что накопила за годы. О Даре и Проклятии. О силе Рода. О языке Вселенной, который говорит с нами через знаки. О простой деревенской магии и сложных ритуалах. О границах, боли и о том, где черпать силы.

Я не научу вас летать на метле. Но я помогу вам вспомнить, что у вас есть крылья – ваши собственные, внутренние. Я не обещаю легких ответов, но поделюсь мудростью, добытой ценой ошибок, слез и бессонных ночей.

Присядьте поудобнее. Прислушайтесь к тишине за окном – это и есть тот самый миг между мирами, где магия рождается из ничего. Давайте начнем наше путешествие вместе.

Всегда ваша,

Амалия Ригер.

Глава 1: Я

Мое детство прошло в маленьком сибирском городке, зажатом между горными хребтами, словно в каменной ладони. Мы жили в старом бревенчатом доме на самой окраине, где асфальт сменялся дорогой, уходящей в тайгу. Этот дом с печкой и огородом был моим первым миром – миром, где природа и магия переплетались незаметно. Я бегала босиком, чувствуя пульс земли, училась слушать шорох листьев и предчувствовать погоду. Тогда я еще не знала, что это – первые зовы Дара.

Помню тот день, когда мне было пять. Я сидела на полу, играя с тряпичной куклой, когда в старом вольтеровском кресле появилась она – прабабка Анна. Не портрет в золоченой рамке, а сама: седая, с бездонными темными глазами, вокруг которой колыхался легкий туман. Мне было не страшно, а спокойно и любопытно.

– Баба Нюра, – позвала я.

Мама, готовившая ужин, резко обернулась, ее лицо побелело.

– С кем это ты, дочка?

– С той бабушкой, – простодушно показала я пальцем в пустоту.

Тишина, что повисла потом, была гуще любого крика. Мама молча увела меня на кухню, ее пальцы дрожали. «Люди подумают, что ты не в себе, – шептала она потом. – Нельзя говорить о том, чего нет. Это плохо».

Так я узнала, что вижу то, чего не видят другие. И что это – «плохо».

«Плохое» становилось навязчивее. Я могла войти в дом и почувствовать липкую печать чужой ссоры. Взять чужую расческу – и ощутить боль ее хозяйки. Но самым страшным было видение на пустыре: я ясно увидела, как мальчик Витька падает с высокой груды покрышек. Я закричала, а ребята рядом лишь рассмеялись: «Амалия дурочка опять не с той ноги встала».

На следующий день Витьку забрала «скорая» – все случилось точно, как в моем видении. Это подтвердило мой Дар и поставило крест на моем детстве. «Ведьма», «колдовка» – эти слова прилипли ко мне навсегда. Я приходила домой в слезах, а отец, глядя мимо меня в окно, однажды сказал: «Не выдавай себя, дочка. Мир не любит тех, кто высовывается». Это звучало как приговор.

Были и другие уроки. На уроке математики я увидела темную тень вокруг учительницы. Через неделю она тяжело заболела. Я тихо предупредила подругу – слух разнесся по школе, меня высмеяли. А когда видение сбылось, в глазах одноклассников остался лишь страх. Этот инцидент научил меня ответственности: предупреждать, но не навязывать.

Я пыталась бороться. Сжимала кулаки под одеялом и шептала: «Уйди! Я буду как все!» На время Дар затихал, становясь давящим фоном, но не исчезал. Он ждал, как семя под снегом, и прорывался с новой силой, стоило мне расслабиться. Это было похоже на попытку заткнуть пальцем родник – вода все равно находила путь.

Перелом наступил в тринадцать. Измотанная борьбой, я ушла в городской парк. Сидела на старой скамейке и смотрела, как солнце садится за тайгу, окрашивая небо в багрянец. В городе зажигались огни – знакомая, чуждая мне жизнь. А передо мной лежала вечная, безмолвная тайга.

И в этой тишине, на границе двух миров, меня накрыло щемящее успокоение. Я вдруг поняла, что пытаюсь вырвать из себя собственную душу. Мой Дар не «плохой» и не «хороший». Он просто есть. Это мой способ воспринимать мир – более целостный, но и более беззащитный перед его болью.

Проклятие? Да. Оно обрекло меня на одиночество и груз чужой боли.

Дар? Безусловно. Он давал прямое знание, связь с невидимым, нить, уходящую вглубь рода.

Я поняла главное: отказаться от Дара – все равно что отказаться дышать. Ты либо принимаешь свой источник, либо медленно засыхаешь.

Я перестала сражаться. Перестала пытаться быть «нормальной». Я приняла свою тишину между мирами. И в тот момент Дар начал превращаться из источника страха в источник силы. Тяжелой, требовательной, но – силы.

Я расправила плечи и пошла домой. Уже не сгорбившись от стыда, а с робким, но твердым пониманием: я – Амалия Ригер. И я – ведьма. Такова моя судьба, и я научусь нести ее с достоинством.

Глава 2: Принятие Дара – от страха к силе

Озарение в парке стало поворотным моментом, но принятие Дара не произошло в одно мгновение. Я вернулась домой с ощущением, что тяжелый камень в груди слегка сдвинулся. Но старый страх, глубокий, как заноза, никуда не делся. Дар требовал практики, иначе я начинала чувствовать себя пустой, как не политое растение. Я начала экспериментировать тайком: слушала ветер у окна, пыталась почувствовать энергию деревьев, уловить шепот комнатной тишины. Эти попытки были робкими и полными сомнений: а вдруг это фантазия? А вдруг я схожу с ума, как шептали соседи?

Общество продолжало давить тяжелым снегом. В подростковом возрасте меня уже открыто называли «странной». Одноклассники обходили стороной, учителя смотрели с подозрением, соседи предпочитали не заходить в гости. Я чувствовала себя чужой везде.

Однажды я почувствовала сильную тревогу, исходящую от соседского мальчика – как темное облако над ним. Через два дня он попал в аварию на велосипеде. Я не успела ничего сказать, боясь насмешек, и внутри поселилось гнетущее чувство вины: «Если бы я предупредила…». Это ощущение – что я могла помочь, но не сделала из страха – стало одним из самых тяжелых уроков. Дар – это еще и ответственность, которую нельзя игнорировать.

Еще один случай: я увидела во сне аварию с отцом. Наутро попыталась предупредить, но он отмахнулся: «Не выдумывай». Когда видение сбылось, он посмотрел на меня по-новому – не со страхом, а с задумчивостью. Это был первый раз, когда кто-то из близких не отверг мой Дар полностью.

Мама продолжала бояться за меня больше всего. Она пыталась «спасти» меня от самой себя: покупала книги, надеясь, что чтение отвлечет от «странных мыслей». Иногда она молча гладила меня по голове и говорила: «Ты у меня самая обычная девочка, просто немного мечтательная». Но в ее голосе всегда слышалась тревога. Ее попытки защитить были трогательными, но они только усиливали мою внутреннюю борьбу: я хотела быть «нормальной» для нее, но не могла.

Отец был другим – молчаливым и практичным. Он редко говорил о моих способностях напрямую. Но однажды вечером, после очередной школьной травли, он сел напротив и сказал спокойно: «Если это твое – неси с честью. Не прячься, но и не кричи об этом на каждом углу. Мир жесток к тем, кто отличается, но сила в том, чтобы стоять прямо». Его слова стали для меня первым настоящим разрешением быть собой. Он не понимал Дара полностью, но принял, что это часть меня. Это был редкий момент, когда я почувствовала не осуждение, а молчаливую поддержку.

Их отношение – мамин страх и отцовская стоическая принятость – стало моим уроком: Дар разделяет, но и соединяет с корнями. Он научил меня, что настоящая сила – в балансе.

С тех пор я начала практиковать более осознанно, но все еще тайком. Самым безопасным местом был лес. Я уходила туда одна, садилась на поваленное дерево, и энергия земли питала меня, как корни питают дерево. Я экспериментировала: держала в руках камень и пыталась почувствовать его историю, слушала «слова» ветра. Один раз, когда я заблудилась, Дар буквально вывел меня домой: я услышала внутренний голос, который сказал «иди направо, потом вдоль ручья», и через полчаса вышла к знакомой тропинке. Это был первый раз, когда я почувствовала, что Дар может защищать.

Я также начала замечать, как Дар реагирует на людей. Когда кто-то подходил с добрыми намерениями, я ощущала тепло в груди. Когда кто-то лгал или желал зла – холод в животе. Это стало моим внутренним компасом, которому я постепенно училась доверять.

Еще один шаг – работа с травами, унаследованная от бабушки. Я собирала полынь и зверобой, сушила их и пробовала простые настои для спокойствия. Один раз, после сильного стресса в школе, я заварила чай из ромашки с намерением очищения – и почувствовала, как напряжение уходит. Это были первые проблески контроля.

В пятнадцать лет произошел случай, который окончательно изменил мое отношение к Дару. Наша соседка Мария мучилась от сильной мигрени. Она сидела на крыльце, держась за виски. Я подошла, села рядом и, не зная точно, что делать, просто положила ладони ей на голову – инстинктивно. Через минуту она удивленно выдохнула: «Ой… стало легче». Боль ушла почти полностью. Она посмотрела на меня с изумлением, а я – на свои руки, которые вдруг показались мне чужими.

Этот случай стал первым настоящим подтверждением, что Дар может быть благом. Но он же научил меня осторожности: я никогда не обещала чудес, всегда говорила, что это не замена медицине, и настаивала, чтобы люди обращались к врачам. С тех пор я всегда добавляю это предупреждение.

С тех пор переход от страха к силе шел постепенно, день за днем. Каждый раз, когда я позволяла Дару проявиться, я становилась сильнее. Страх превратился в осторожность: я училась ставить границы. Одиночество – в независимость: я нашла утешение в книгах и природе. А боль чужих людей – в мотивацию: помогать стало моим способом справляться с собственной болью.

К шестнадцати годам я уже знала: Дар – это не наказание. Это моя судьба. И я должна научиться нести ее достойно, превращая страх в силу.

Глава 3: Наследие бабушек – корни моей магии

Прабабка Анна: сибирская травница.

Голос крови – самая древняя магия на свете. Она течёт в наших жилах задолго до того, как мы появляемся на свет, и продолжает свой путь долго после того, как мы уходим. Это не красивая метафора. Это закон, такой же неумолимый, как закон тяготения или движение рек. Вы можете никогда не знать имён своих прадедов, никогда не стоять на их могилах, но вы несёте в себе их смех, их слёзы, их невысказанные обиды и несбывшиеся мечты. Вы – живой портрет всей своей родни, написанный кровью на холсте плоти.

Мой Род – моя крепость и моя темница одновременно. Моя сила и моя цена. Я – ключница, и ключ, который мне доверили, отпирает не только двери между мирами, но и тяжёлый, кованый сундук нашего семейного наследия.

С самого детства я слышала голоса. Не такие, как в страшных историях или больничных палатах. Это был тихий, внутренний шепот, доносившийся из самой глубины меня – из груди, из живота, из костей. Шепот, который знал названия трав, которых я никогда не видела собственными глазами. Шепот, который подсказывал, как унять кровь из глубокого пореза или как понять, что за человек стоит перед тобой, ещё до того, как он откроет рот. Это была моя прабабка Анна – сибирская травница, чьи руки помнили форму каждого листа, а нос – аромат каждого корешка. Её знание жило во мне как инстинкт, как будто она никогда не уходила, а просто перешла из одного тела в другое, продолжая свою тихую, но могущественную работу.

Анна родилась в конце XIX века в глухой сибирской деревне, затерянной среди тайги. Её жизнь была простой и тяжёлой: ранние утра, сбор трав до росы, уход за больными, молчаливое понимание природы. Она не училась грамоте в школе – её учительницей была тайга. Люди приходили к ней со всех окрестных сёл: с лихорадкой, с ранами, с бессонницей, с тоской, которую тогда называли «порчей» или «сглазом». Анна никогда не хвасталась. Она просто брала человека за руку, смотрела в глаза и говорила: «Расскажи». И пока человек говорил, она уже знала, какая трава нужна – зверобой для «огненной» боли в душе, полынь для очищения от чужого негатива, ромашка для спокойствия, если человек «не в себе».

Я часто видела её во снах: высокая, худощавая женщина с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу, в тёмном платке и старом полушубке из овчины. Она стояла посреди тайги, вокруг неё лежали собранные травы – аккуратные пучки, связанные лыком. Иногда она поворачивалась ко мне и говорила без слов – просто смотрела, и я понимала: «Собирай зверобой на Ивана Купалу, он защитит от сглаза», или «Полынь кладётся под порог, когда уходишь надолго, чтобы зло не вошло». Эти знания приходили ко мне задолго до того, как я начала читать книги по травничеству или слушать рассказы старших. Они были частью меня – как дыхание.

Однажды, когда мне было семнадцать, я сильно поранила руку – нож соскользнул при резке хлеба, и кровь хлынула сильно, тёмной струёй. Мама запаниковала, стала кричать, что нужно срочно к врачу. А я вдруг почувствовала внутри чёткий голос Анны: «Прижми подорожник, шепни трижды». Я инстинктивно схватила лист подорожника с подоконника (мама всегда держала его в банке с водой), приложила к ране и прошептала слова, которые не знала, откуда взяла: «Кровь-матушка, стань, не теки, рана-сестрица, заживи». Кровь остановилась почти мгновенно – как будто кто-то перекрыл кран. Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом медленно перекрестилась и сказала тихо: «Это она… баба Нюра». В тот момент я впервые почувствовала, что предки не просто воспоминание – они живые, присутствующие, готовые прийти на помощь в самый нужный момент.

Анна была мастером не только трав. Она понимала язык природы глубже, чем кто-либо, кого я встречала позже. Она собирала травы в строго определённые часы – до восхода солнца, когда роса ещё не испарилась, потому что в это время растения «полны силы». Она никогда не рвала траву без разрешения – всегда просила у земли, у духа места. Если растение «не хотело» отдаваться – она уходила и искала другое. Это уважение к природе я унаследовала в полной мере.

Ещё один случай из её жизни, который мне рассказывала мама (а маме – бабушка): однажды зимой к Анне пришла молодая женщина с ребёнком – у мальчика была сильная лихорадка, он горел и бредил. Врач в селе сказал, что ребёнок не выживет. Анна не стала спорить с врачом. Она просто попросила женщину оставить мальчика у неё на ночь. Всю ночь она сидела рядом, обкладывала его листьями мать-и-мачехи, поила отваром из ивы и шептала что-то своё, тихое. Утром лихорадка спала. Мальчик открыл глаза и попросил есть. Женщина плакала и хотела заплатить Анне – та отказалась. Сказала только: «Отдай это тому, кто будет нуждаться больше меня». Этот принцип – не брать плату за помощь, если человек не может, а передавать дальше – я тоже стараюсь соблюдать всю жизнь.

Анна прожила долгую жизнь – почти девяносто лет. Умерла тихо, во сне, в своей избе. Наутро соседи нашли её сидящей в кресле с пучком сушёной полыни в руках. Говорят, она улыбалась. Я верю – она просто перешла в тот мир, где травы не вянут, а голоса звучат ещё яснее.

Бабка Ульяна: донская казачка и огненная воля

Второй голос в моей крови принадлежал бабке Ульяне – донской казачке, женщине с характером, который мог бы переломить сталь. Её магия была другой – не тихой и целительной, как у Анны, а огненной, волевой, непокорной. От неё мне достался внутренний стержень, который не позволяет сломаться даже в самые тёмные времена, когда кажется, что земля уходит из-под ног.

Ульяна родилась на Дону, в станице, где мужчины уходили на войну, а женщины оставались держать дом, хозяйство и детей. Она была высокой, широкоплечей, с голосом, который гремел как гром над рекой. Говорят, она могла одним взглядом остановить пьяного мужика, который буянил в доме. Её магия была практичной, жёсткой, направленной на защиту и выживание. Она умела заговаривать раны, снимать порчу одним взглядом, ставить защиту, от которой отскакивало всё злое.

Я никогда не встречала её вживую – она умерла задолго до моего рождения, – но её присутствие было самым сильным и ощутимым. Когда мне было тяжело, когда хотелось сдаться, я вдруг чувствовала внутри себя вспышку жара, как будто кто-то зажёг костёр в груди. И тогда я слышала её голос – резкий, требовательный, без жалости: «Не ной, девка! Встань и иди дальше. Слабость – это смерть». Этот голос вытаскивал меня из депрессии, из страха, из отчаяния. Он не утешал – он заставлял встать.

Однажды, в восемнадцать лет, я пережила тяжёлый разрыв с первым юношеским чувством. Он ушёл к другой, а я осталась одна, в слезах, думая, что мир рухнул. Я сидела на чердаке старого дома, смотрела в щель между досками и не хотела жить. И вдруг внутри меня раздался голос Ульяны, громкий, как выстрел: «Слезами горю не поможешь. Встань, умойся холодной водой, выйди на улицу и скажи миру: я жива!» Я послушалась. Вышла на мороз, умылась снегом, крикнула в небо: «Я жива!» – и почувствовала, как огонь внутри разгорается, выжигая боль. С тех пор я знаю: когда всё рушится, нужно призвать огонь Ульяны. Он не утешает – он заставляет двигаться.

Ещё одна история, которую мне рассказывала бабушка (мамина мама): Ульяна жила в станице во время Гражданской войны. Муж ушёл на фронт, оставив её с тремя детьми и хозяйством. Однажды ночью к ней пришли трое мародёров – пьяные, вооружённые. Они хотели забрать последнее – корову и зерно. Ульяна вышла на порог в одной рубахе, босиком, и просто посмотрела на них. Говорят, она ничего не сказала – только стояла и смотрела. Один из них потом рассказывал: «Глаза у неё были как два угля. Мы вдруг поняли, что если возьмём хоть что-то – сгорим дотла». Они развернулись и ушли. Никто не тронул ни корову, ни детей. С тех пор в станице её звали «Огненной».