скачать книгу бесплатно
1 УзАПИ – Узбекское агентство по печати и информации. Государственный орган, обеспечивающий разработку и реализацию государственной политики в области печати и информации.
2 Нарбаева Танзила Камаловна – узбекский государственный и общественный деятель. Возглавляла Комитет женщин Узбекистана в 2016–2019 гг.
3 Ачилбой Джуманиязович Раматов – государственный деятель, 15 декабря 2016 года назначен первым заместителем Премьер-министра Республики Узбекистан.
4 Лазиз Тангриев – возглавлял УзАПИ с июля 2017 г. до ноября 2018 г.
5 Дилноза Мурадовна Зиямухамедова – с июня 2020 г. заместитель главы Администрации Президента Узбекистана по вопросам СМИ, заведующая сектором развития СМИ, телевидения и печати.
6 Махмуджон Зайтаев – первый заместитель директора издательско-полиграфического творческого дома «Узбекистан».
II
Племянник Парпиева
2001 г.
Когда я учился на первом курсе Института искусств, мой дядя, Бахтиер ака, договорился со своим другом, Абдусаттором ака, который работал в Телерадиокомпании Узбекистана (сейчас НТРК1) в пожарной службе, чтобы меня взяли на практику в эту организацию. Родители считали, что не надо болтаться после учебы, надо работать, пусть не за деньги, а за опыт. Я и сам хотел уже окунуться в профессию режиссера телевизионных программ и стать настоящим телевизионщиком.
Попасть в НТРК было непросто, это была очень закрытая организация. Чтобы занять даже незначительную должность, просто устроиться на работу, хоть кем, нужны были связи и знакомства. Спасибо дядиному другу, уговорил редакцию программы «Давр»2 принять студента на практику. Мама наставляла меня перед работой:
– Комилжон, пожалуйста, ни с кем не ругайся, никому не перечь, всем говори «хоп-хоп», что попросят, быстро делай, всем будь полезен, всем помогай, углим…
Что я и делал. Я старался быть полезным на своей должности помощника ассистента помощника режиссера. Бегал за самсой, таскал кассеты, записывал тайм-код. И потихоньку учился, набирался опыта и знаний.
Директором «Давра» тогда был Фуркат Закиров. Для него я был бесполезным мусором, за все время работы ни одного доброго слова или похвалы от него не слышал. Все, что слышал – это ругань и угрозы уволить. Тогда я ненавидел я его так же, как и он меня. Ему ничего не стоило при всех меня оскорбить и выгнать из студии за какие-то совершенно мелкие проступки. Он ни разу не ответил на мое «Ассалом алейкум», как будто ответ стоил денег. Я до сих пор думаю, неужели так трудно было поздороваться?
Самая большая «буря», в которую я попал, случилась после моего маленького сюжета в передаче «Давр Тонги» о концерте Севары Назархан в День влюбленных.
– Что за влюбленные? – визжал он. – Ты дурак? Какие влюбленные? Что ты мне суешь! – орал он так, что вся НТРК слышала. После этого я старался не попадаться ему на глаза лишний раз. Было обидно, никто и никогда не озвучивал мне редакционную политику, а требовали, как с опытного. Никто не посвящал меня в эти неписанные телевизионные законы, хотя, конечно, я старался делать свою работу идеально. Зато орали. Я вообще не люблю, когда меня ругают и оскорбляют. Но я не требую к себе особого отношения, я просто стараюсь сделать все правильно и вовремя, чтобы не получить по голове.
Монтажно-просмотровый кабинет студии «Давр», из которого меня выгонял Фуркат Закиров, и творческая группа программы «Давр тонги».
Я до сих пор все делаю так, как будто надо мной попрежнему висит Фуркат Закиров со своим перекошенным лицом и орет, что вышвырнет меня из редакции. И, наверное, поэтому все мои проекты получались идеальными по исполнению.
Сюжеты приходилось писать втайне от всех, и самое главное, втайне от директора. Выпрашивать камеру, монтировать по ночам… Но получались хорошие вещи, которые можно было показать по телевидению. Например, небольшой сюжет про службу спасения «Куткарув-050» даже Фуркат Закиров не смог обругать и поставил в сетку вещания.
Я сделал сюжет про МЧС3. Получилось неплохо, настолько, что решил пойти в офис МЧС и показать им отснятый ролик.
Наверное, это и называется попасть в нужное время в нужное место. Я шел по улице к зданию МЧС, а в это время в кабинете только что назначенного министра Ботыра Парпиева сидел начальник пресс-службы капитан Бегматов и выслушивал от генерала упреки в том, что информационная служба не работает. Не тянет, не создает новости, не мелькает по телевизору. Капитан Бегматов сидел грустный, вытирал платком затылок и не знал, что делать дальше. Министр был прав.
Он выходит из кабинета, а я захожу в здание МЧС и прошу пропустить меня в информационную службу. Как же капитан обрадовался мне!
– Слушай, это именно то, что нужно! – похвалил он, посмотрев передачу. Потом, критически меня оглядев, сказал: «Завтра нормально оденься, брюки, рубашка (я был в шортах), и зайдешь к министру».
Утром, за пятнадцать минут до начала рабочего дня, я уже стоял у дверей МЧС. Захожу в кабинет министра. Ботыр Рахматович сидит за столом, в форме, что-то читает, огромный, как скала. Поднял на меня глаза.
– Ассалом алейкум, – тихо сказал я, неуверенно шагнув к столу. Фуркат Закиров приучил меня, что на мое приветствие ответят необязательно. И тут случилось невероятное. Министр встал из-за стола, сделал шаг в сторону и протянул мне руку.
– Валейкум, яхшимисиз? – и жестом показал садиться.
Я забыл зачем пришел. Потому что в этот момент у меня случился шок. Целый министр встал, чтобы меня, неизвестного студента, поприветствовать. Наверное, в этот момент и появилась моя симпатия к этому человеку, и она живет во мне до сих пор вместе с благодарностью.
Ботыр Рахматович посмотрел материал, и он ему очень понравился.
– Молодец. А теперь берите ручку и листок бумаги. Записывайте. Вот тут галстук съехал, вот тут фуражку поправь, вот тут не так надо заходить, не отсюда, а отсюда…
Я сидел, писал, и мне становилось все тоскливее. Видео – это не репортаж в газету, его не отредактировать за пять минут. Чтобы исправить съехавший галстук, надо заново переснимать кусок. А в то время камеры в НТРК просто так никому не давали, было расписание, очередь, когда журналисты могли брать оборудование. Берешь, расписываешься, выезжаешь, снимаешь – есть свой порядок. Затем это все надо заново монтировать, рендерить.
– Записал? Срок – до завтра.
Я не знаю, как я это сделал, но я это сделал. Ночь не спал, приношу утром.
– Молодец. Вот этот кусок мы вчера забыли поправить, вот это добавь… Вечером покажешь.
Еще короче срок дал. Это был мой первый раз, когда я прыгнул выше головы и представил результат. Сделал все, как требовал Парпиев. Вечером показал.
– Ну все, отлично, – сказал министр. Можешь ставить.
– Ботыр Рахматович, – я чуть не расхохотался. – Я на телевидении никто, со мной даже редактор не разговаривает, не то что председатель правления НТРК. Я его даже не вижу. А только он может подписать сюжет на выход в эфир.
– Да ты что? – искренне удивился министр. – Ну, это не проблема… – взял трубку телефона, набрал Кучимова4. – Абдусаид-ака, спасибо вам, что вы помогаете, ваши ребята такие молодцы, такую хорошую передачу сделали…
На работе меня ждала вторая буря от Фурката Закирова. Прихожу, он в ярости. В этот раз он орал так, что слышал весь Ташкент. О том, что я перепрыгнул через его голову, что не спросил разрешения, что брал камеру вне графика. Выскочка, дилетант, идиот, осел. И чтобы не смел «давить на него сверху».
И с этого момента я оказался между двух огней. С одной стороны, мне нужно было делать сюжеты для МЧС, которые они начали просить, а с другой – каждый раз приходилось выслушивать истерики от директора за то, что приходится сдвигать график по камерам ради меня по звонку из министерства.
Я всегда возвращался с НТРК поздно, работы было много. Последний поезд со станции метро «Навои» уходил в 12:03, это была моя электричка, и самое главное было на нее не опоздать. Метро в это время уже было совсем пустым: одна уборщица с огромной шваброй, медленно возившей ее из конца в конец, и два засыпающих милиционера. Пусто, гулко, свет приглушен, и запах… Как же я любил запах метро! Оно пахло возвращением домой. А этот ветер из тоннеля и огонек приближающегося поезда… Больше всего любил этот момент, как будто это был ветер свободы, избавлявший меня от еще одного тяжелого рабочего дня.
Моя станция была последней, я иногда засыпал по дороге, все равно свою не проедешь. «Беруни» охирги бекат, вагондан чикетганингизда буюмларингизни унутманг» («Станция «Беруни», конечная. Не забывайте в вагоне личные вещи)». Под эти слова я просыпался.
На «Беруни»5 после двенадцати общественного транспорта уже не было. Я шел на пятак к таксистам, чтобы добраться до Каракамыша6. До конечной точки – улицы Тансыкбаева, надо было ждать попутчиков, еще трех человек. Мы все скидывались по двести сумов и ехали, как на маршрутке. В ожидании других я забирался на переднее сиденье, в холодное время просил включить печку и засыпал, обнимая свой рюкзак. Правда, люди набирались быстро.
Выходил почти всегда последним, и таксисты каждый раз спорили со мной: «Сказал же до Тансыкбаева, выходи!» А мне надо было еще двести метров проехать. И я каждый раз уговаривал довезти меня чуть дальше, сил идти пешком иногда просто не было.
Есть хотелось больше, чем спать. Мой двенадцатиподъездный дом всегда представлялся буханкой хлеба, пока я бежал к нему. Мысленно сверху я накладывал на него два кружка юсуповского помидора и посыпал солью.
Если уходил с работы пораньше, то ехал на троллейбусе и потом шел пешком две остановки. Школу, которая была на моем пути, проходил нормальным шагом, а когда школьный забор заканчивался и начиналось кладбище, я пробегал этот участок – страшно, темно, каждый шорох из-за ограды пугает. Лучше бежать.
Мама, конечно же, всегда ждала меня с работы, чтобы покормить. Мы жили тогда в двухкомнатной квартире вшестером: папа, мама, бабушка, две сестренки и я.
Мы, дети, спали в одной комнате с бабушкой, на курпачах. Она меня научила молиться. Слова молитвы, которые бабушка каждый раз произносила перед сном, крепко врезались в память. Непонятные, но такие успокаивающие слова завершали день. А потом я молился сам, своими словами, глядя в окно, на звезды, поскольку был уверен, что Бог где-то там, на самой яркой звезде, которую я сам для Него выбрал, и он точно меня видит. И помогает. И я обязательно скоро стану успешным, богатым, знаменитым и счастливым.
А пока я каждое утро сидел возле проходной НТРК и ждал, когда кто-нибудь меня заберет в студию. Мне даже пропуска не выдали, поэтому я проходил прицепом за кем-нибудь. А если я уже не выдерживал и звонил, администратор «Давра» Дильшод-ака лаял на меня как овчарка: «Не звони, ты уже всех достал, сиди, жди!» Пусть прочитает этот абзац, дай ему Бог жить еще очень долго, даже пропуска, по его мнению, я был недостоин. До сих пор обидно. А еще было жутко обидно, что в день зарплаты все сотрудники «Давра» уходили с большими пачками денег, уносили по семьдесят-сто тысяч, а я расписывался за полторы-две тысячи. Наверное, если бы была воля директора, он бы заставил меня еще и приплачивать за то, что я топчу священный пол его студии.
А затем мне пришло предложение работать в пресс-службе МЧС. Это было первой невероятной удачей. Здание МЧС находилось в центре города, там, где сейчас расположен Сенат. Крутое министерство, попасть в которое было так же тяжело, как в НТРК. Надо сказать, что «Давр» я бросил с удовольствием. В МЧС я получил должность главного специалиста, мне выдали форму и удостоверение. Чтобы вам была понятна степень моей удачи, надо уточнить, что к этому времени меня выгнали из института за то, что я самовольно поставил себе оценку в студенческую зачетку.
Запись программы «Налоговая служба» в аппаратной студии НТРК.
В ТашГУ7 на факультет журналистики, куда мне хотелось поступить, был очень большой конкурс. Я трезво оценил свои шансы и поступил в Институт искусств на режиссерский факультет. План был простым, отучусь один год, а затем переведусь на журфак. Перевестись всегда было проще. Ректор ко мне относился очень хорошо, но два предмета остались на осень. По одному предмету мы с моим однокурсником Дильмурадом с грехом пополам уговорили преподавателя поставить оценку. Это было непросто, учитывая, что именно этого преподавателя из-за меня сняли с должности замдекана и перевели простым учителем. Я рассказал ректору, что он пьет. Но, тем не менее, он пошел нам навстречу. А вот предмет «сценическая речь» был не закрыт. Преподаватель уехала отдыхать, а без этой оценки перевод был неосуществим.
Мы с другом стояли в пирожковой и смотрели на свои зачетки. Я откусил самсу и… нарисовал себе тройку. Не пятерку, не наглел, тройку поставил. И другу поставил. Решили так, преподаватель же должна быть человечной, наверное, у нее тоже есть дети, а тут наша судьба решается. Мы потом просто все объясним ей, и она поймет и простит. Сдали документы на перевод и ждем приказа.
Второго сентября подошли к преподавателю. Начинаю издалека, вот, я, единственный сын своих родителей, они так сильно мечтали, чтобы я стал человеком, поступил в ТашГУ…
– Что ты хочешь? – спросила Хатира-опа.
– Нам вот надо было перевестись, и мы вместо вас оценку себе поставили, тройку, извините нас, просто вы уехали…
То, что произошло дальше, я, если честно, не ожидал. Она так накинулась на меня, как будто я не оценку подделал, а ее подпись на завещании.
– Как ты мог, Комилжон? Это же преступление! Это же противозаконно!
И чем больше она выговаривала, тем больше я понимал, что наделал. И подделка тройки уже не казалась мне пустяком. Она потащила нас к ректору и поставила условие – если они сейчас же не будут исключены из института, то уйдет она. Вот так принципиально. Потому что нельзя, недопустимо прощать студентам обман, студентам, которые потом будут отвечать за идеологию. Как мы ее ни умоляли, она была непреклонна. Нет и все! Ни деньги, ни связи, ничего не помогло.
Позвали маму и объявили ей, что ее сын отчислен из института. Я думал, моя мама прямо там упадет в обморок.
Мы шли с ней пешком по проспекту Космонавтов, настроение на нуле, и мама мне говорит:
– Ничего, Комилжон. Я уже поняла, что большим человеком тебе не стать. Сын рабочего становится таким же рабочим. Но это не страшно, сейчас пойдем к папе на работу, пусть он возьмет тебя помощником. Это тоже очень хорошо, иметь ремесло в руках. Будешь автослесарем.
Лучше бы меня отлупили тогда. Я знал, какие надежды она на меня возлагала, как верила в меня. А я так ее подвел.
2002 г.
И вот, недоучку-студента принимают на работу в министерство. На свою учительницу я обижался недолго, это был суровый урок и очень сильный толчок в карьере. А самое главное, вовремя пришло понимание того, что обман рано или поздно будет раскрыт. И лучше сразу получить по заслугам, чем жить с обманом внутри и постоянно бояться разоблачения. И если первое время я очень сильно хотел прийти к ней, в форме, с удостоверением МЧС, и сказать что-то вроде: «Вот, посмотрите на меня, вот кем я стал…» – то потом понял, что именно она мне очень помогла в дальнейшей жизни. Я пришел к ней уже много позже, чтобы рассказать о своих успехах, и тон уже был совсем другим.
А пока я был счастлив. Мне казалось, что начинают сбываться все мои мечты, и впереди меня ждет стремительный взлет.
В пресс-службе МЧС. Снимаем репортаж о деятельности специального поисково-спасательного управления «Камчик».
Мой стремительный взлет продолжался девять лет. И это были годы труда на износ, без выходных и праздников, под руководством очень сурового перфекциониста, для которого была важна каждая мелочь. Либо ты делаешь идеально, либо ты никуда не годен. А еще я заметил за собой одну особенность, которая сопровождает меня всю жизнь – умение быстро и бесповоротно наживать врагов.
Через год я отлично ориентировался в информационной повестке МЧС. У меня всегда были новые идеи, которые нравились Парпиеву, а самое главное, я умел их воплощать. Я не терпел, когда кто-то вмешивался, и с заместителями министра говорил на равных. Через год я уже считал себя специалистом, которого наняли, чтобы делать работу, которую он знает. Но окружение руководства почему-то всегда вмешивалось именно в мою деятельность, при этом я никогда не вмешивался в чужую. Это возмущало. Это все равно, что пригласить повара приготовить плов, а потом говорить ему под руку, что мало риса положил, много масла налил, то есть вмешиваться в процесс. Дождись, пока блюдо будет готово, потом критикуй, если не получилось. Но всем хотелось участвовать именно в процессе. Этого я и не терпел, поэтому все считали Комила Алламжонова слишком дерзким и неуправляемым. Ладно, если бы я был тупым и капризным, но я ведь делал свою работу, и отлично! Но все искали причину такого моего слишком «наглого» поведения.
Всем им было непонятно, почему Парпиев, с которым даже в правительстве разговаривали осмотрительно, кто никогда никого к себе не подпускал в приятели, очень замкнутый и не сильно дружелюбный, носится со мной, с почти ребенком. Взял меня в МЧС, затем в Таможенный комитет, затем в Налоговую службу. Почему доверяет? Явно же родственники. Так родился слух, что я – племянник генерала, поэтому он и двигает меня по карьерной лестнице. Доказательства были «железными»: Парпиев из Андижана, его папа из Маргилана, мой дедушка из Ферганы, ну сразу же понятно, что он мне дядя. В Ферганской долине все друг другу родственники.
А все было просто. Генерал был действительно очень жестким человеком, не любившим ни вранья, ни фальши, с трудом прощавший ошибки. У меня права на ошибку не было вообще. Он не признавал за мной ни личной жизни, ни свободного времени; он сам работал как вол, и считал, что и другие так же должны. И я работал. Я не мог его подвести, не мог сказать «не смогу, не сумею, мне не под силу» или, что устал, хочу домой, к маме. Я слушал его приказы и выполнял, не саботировал и не отлынивал. Из-за моей работоспособности, и из-за того, что мне всегда удавалось выдавать результат, который ему нравился, он и тянул меня за собой, из ведомства в ведомство. Ботыр Рахматович умеет ценить профессионалов. О том, что я его «племянник» он узнал гораздо позже, из публикации «Узметронома»8.
Многие люди не понимают, что доверие зарабатывается трудом, а лояльность – хорошим и справедливым отношением. Им даже в голову такое не может прийти, они могут оправдать доверие только родственной связью.
После ухода Парпиева из МЧС я там тоже проработал недолго. Но, думаю, именно я поднял информационную повестку ведомства на другой, более качественный уровень.
Тогда про МЧС никто и ничего не знал, люди не подозревали, что спасатели вообще существуют, потому что их не было в информационном пространстве.
Зато начальник управления, полковник Иргаш Икрамов, был чистюлей. Когда он заезжал в управление, двор должен был быть полит, а в его кабинете должно было пахнуть иссырыком. Поэтому в ведомстве каждый день подметали и поливали двор, спасательные машины были начищены до блеска, техника была новой и неиспользованной.
Первое время, чтобы раскрутить контент, мы делали постановочные съемки по мотивам прошедших событий, восстанавливали «как было». По-настоящему, как в кинопавильоне, мазали водителей кетчупом, имитируя кровь, реконструировали «потопы и пожары» как это делалось на учениях. И выдавали героический контент в эфир, чтобы люди видели, как работает МЧС. А потом уже стали ездить на события с камерой и монтировать живые кадры.
Когда передача раскрутилась, и начались реальные звонки в Службу спасения по короткому номеру 050, спасатели не успевали реагировать. Они спасали всех, от кошек в колодцах до людей, застрявших в лифте.
Помню, как однажды в «Жемчуге»9 на девятом этаже один мужчина решил свести счеты с жизнью, пытаясь спрыгнуть с балкона. Собрались все службы, спасатели едва его уговорили не прыгать. Уговаривали четыре часа, с ним говорили ласково и нежно. Убеждали, что жизнь дается один раз, что все будет хорошо, прямо как в американском фильме. Когда мужик спустился, ему дали поджопник, обматерили и отправили в психушку, как суицидника. Четыре часа отобрал из жизни!
Очень часто спасателей вызывали на место аварий вытаскивать людей, застрявших в автомобилях. И мы стали показывать такие случаи, не забывая указать на недостатки в действиях сотрудников ГУБДД. Министром МЧС тогда стал Бахтиер Субанов, который до этого работал заместителем министра МВД и до МЧС курировал сферу ГАИ. Поэтому все это выглядело как месть бывшим сослуживцам.
Начальником пресс-службы Субанов назначил своего человека, который запретил мне показывать смерти в нашей передаче и критиковать МВД.
Я говорил «хоп» и продолжал, пускал в эфир то, что считал нужным. И этим самым сильно задел министра МВД Закира Алматова. Как мне тогда говорили, МВД даже от Аппарата Президента получило «по башке» из-за моих сюжетов. В ГУВД Ташкента поступила команда закрыть рот Алламжонову. Мне сказали, что в ГУВД планировали подкинуть мне в карман анаши и закрыть – в то время обычная практика, применяемая к несговорчивым.
Прихожу как-то утром на работу, кругом милиция, ищут Алламжонова. Я опять оказался в эпицентре скандала. Меня тогда спас полковник Икрамов, заступился, сказал, что не стоит мне ломать жизнь. После этого в течение месяца я жил в страхе, не выходил из дома, а моего водителя каждый день гаишники останавливали на улице и придирались по мелочам.
Первую мою зарплату в МЧС мы пропили вместе с моими старшими коллегами. Это называлось «обмыть». И я, с таким нетерпением ждавший денег, чтобы отнести их домой и показать маме, пошел поить моих собутыльников. В кафе под «Шарком»10 они заказали стол, на который и ушла вся моя первая зарплата. Остались копейки, их я и принес домой.
Вторая зарплата тоже ушла в этом же направлении. Ну что я мог сказать этим двум взрослым и бравым военным? Ничего.
В третий раз пришлось схитрить, договорился с кассиршей, чтобы зарплату она отдала мне позже всех. Взял ее и быстро убежал домой, пока мои замечательные начальники и друзья меня не нашли.
2005-2006 гг.
Первым замом Парпиева, когда он занимал пост Председателя Государственного налогового комитета, был Гадоев Эркин Файзиевич. У Ислама Абдуганиевича была политика «разделяй и властвуй». Заместители министров всегда стояли в негласной оппозиции к руководителям. Возможно, это давало Каримову больше информации о происходящем, но убивало командную работу и только способствовало интригам. В иерархии структуры каждый был чьим-то человеком: люди Парпиева, люди Гадоева, люди Азимова. Чтобы руководить в таких условиях, надо было вырабатывать свою тактику. Когда Парпиев пришел в Налоговый комитет, он всем предложил написать заявления об уходе. Сказал, что соберет новую команду. Все написали. А затем Ботыр Рахматович просто сидел и фиксировал звонки, кто за кого просит, и составил полную таблицу расстановки сил. Круто же!
Меня всегда удивляло, что все поручения Парпиева его заместитель зарубал с порога. Я был «человеком Парпиева». В это время я уже работал в пресс-службе ГНК.
– Вот зачем ты заходишь? Вот зачем это нужно? – эти риторические вопросы Гадоев проговаривал каждый раз, когда я заходил к нему, даже если по срочному поводу. Ну и не помогал, конечно.
Мы запланировали книгу-альбом в честь шестнадцатилетия независимости республики. Нужно было отразить все изменения и достижения, которые произошли в ведомстве и налоговой сфере. Была создана рабочая группа, в которой я был главным ответственным, только без полномочий. Это когда ты бегаешь, собираешь информацию, пытаешься заставить людей поднять данные по статистике, а тебя все посылают, игнорируют, а если и дают информацию, то она никуда не годится.
Я захожу к Парпиеву. Книга была практически готова, не хватало некоторых сведений.
– Сделайте эту книгу быстро, через несколько дней хочу показать ее Президенту, – сказал он. Затем набрал Гадоева, сказал ему, чтобы помог мне, и тот в телефон ответил «хоп».
На заседании очередной коллегии ГНК.
Захожу к Гадоеву.
– Что ты придумываешь? Какая книга за четыре дня? Кто пишет книгу за четыре дня?
– Эркин Файзиевич, – говорю я, – она почти готова, мне нужно только…
Что мне нужно, Гадоев слушать не стал, а в своей обычной манере стал ворчать и учить жизни. Информацию тоже не дал.
Вот положение – оказаться между двух огней. Потом руководство между собой разберется, а крайним останусь я. То, что я буду виноват, у меня даже сомнений не было – любого можно сломать и подставить. Что тогда говорить о такой мелочи, как я? Мне реально было страшно, я чувствовал себя рыбкой, зажатой между двумя китами, которые меня даже не слышат. А у Парпиева была одна особенность – никогда ничего не забывать и контролировать каждый час, делается что-то или нет. Я говорю, что делаю, но ничего не делается.
Выхода не было. Я зашел к руководству.
– Ботыр Рахматович, я не смогу сдать книгу в срок. Эркин Файзиевич меня отругал и выгнал из кабинета. Говорит, ненужное занятие. Что мне делать?
Было видно, что генерал сильно разозлился. Но промолчал, коротко бросил: «Иди…»