Артистка для миллионера. Книга вторая. Последняя жертва

Алла Есенина

Артистка для миллионера. Книга вторая. Последняя жертва

Начало истории читайте на "ЛитРес" в бесплатной книге "Артистка для миллионера. Книга первая. Провинциальная муза"

Глава 16. Пробы

Сценарий Марина прочла за одну ночь. Потом ещё раз — днём, между парами, пряча листы под учебником истории театра. Потом в третий раз — вслух, Ксюше, которая сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и то смеялась, то шмыгала носом.

«Провинциальная муза» оказалась историей о девушке Вере, которая приезжает из маленького волжского городка покорять Москву и попадает в орбиту великого стареющего актёра. Он открывает ей двери, делает из неё звезду, а взамен хочет только одного — чтобы она оставалась его музой. Навсегда. И Вера долго не понимает, что красивая клетка — всё равно клетка.

— Крылова, — сказала Ксюша, вытирая глаза краем пододеяльника, когда Марина дочитала последнюю сцену. — Ты понимаешь, что это про тебя?

— Это не про меня. Это просто кино.

— Ага. Просто кино. А надпись на первой странице — «Марине, которая спасла мне жизнь» — тоже просто кино? Твой Северский, по-моему, сам не понял, что подсунул тебе зеркало.

Марина ничего не ответила. Но ночью долго лежала без сна, глядя в темноту, и думала о Вере. О том, как та сидела в гримёрке своего покровителя и смотрела на себя в зеркало в обрамлении жёлтых лампочек. Эту сцену сценарист будто подсмотрел.

Пробы проходили на «Мосфильме», в старом павильоне с облупленными стенами и высоченным потолком, под которым висели гроздья прожекторов.

Марина пришла за час. Сидела в коридоре на жёстком стуле, рядом с ещё пятью девушками — все красивые, все ухоженные, все с одинаковыми, как жаловался Кольцов, губами и носами. Они переговаривались вполголоса, оглядывали друг друга и Марину, и в их взглядах она узнала тот самый театральный яд, от которого спасалась полгода. Одна из них, яркая брюнетка с нарощенными ресницами, громко сказала подруге: «Это та, от Северского. Ну, понятно».

Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. И вспомнила Элеонору: «Идите так, будто весь этот магазин принадлежит вам». Распрямила спину. Подняла подбородок. И улыбнулась брюнетке — спокойно, почти ласково, как улыбаются ребёнку, который сказал глупость.

Брюнетка отвела глаза первой.

— Крылова! — позвала ассистентка.

Михаил Аркадьевич Кольцов оказался совсем не таким, каким она его себе представляла по монументальным фото в журналах. Не великий мастер в шарфе и с трубкой, а маленький, лысый, подвижный, как ртуть, человек в растянутом свитере и кроссовках. Он сидел верхом на стуле, развернув его спинкой вперёд, и грыз карандаш.

— Вот вы какая, — сказал он, оглядев её с головы до ног. — Глеб не соврал. Лицо живое. Шею что прячете?

Марина размотала платок. Кольцов посмотрел на шрам — и вдруг довольно хмыкнул.

— Отлично. Гримёры уберут, если понадобится. А может, и не понадобится. У Веры может быть своя история на коже. Ладно. Сцену в гримёрке знаете?

— Знаю.

— Наизусть?

— Наизусть.

— Тогда забудьте её. Играйте не текст. Играйте то, что под ним. — Он махнул карандашом. — Мотор!

Партнёром был молодой артист, который подавал реплики за покровителя. Марина села перед зеркалом — настоящим гримёрным зеркалом с лампочками, которое реквизиторы притащили прямо в павильон. Посмотрела в него.

И лампочки вдруг погасли у неё в голове. Не в павильоне — в памяти. Щелчок замка. Сладковатый запах. Петля.

Руки задрожали. Горло перехватило. Партнёр подал первую реплику — а она не могла вымолвить ни слова.

«Ну всё, — пронеслось в голове. — Провалила. Сейчас скажут: «Спасибо, следующая»».

А потом вдруг поняла: не надо ничего играть. Надо просто позволить этому быть. Этому страху. Этому холоду в груди. Этой девочке из Воронежа, которая сидит в чужой гримёрке и не знает, кто войдёт в дверь.

И она заговорила.

Она не помнила потом, что именно говорила. Кажется, текст сценария. Кажется, что-то своё. Помнила только, как в павильоне стало очень тихо. Как партнёр сбился и забыл реплику. Как оператор медленно, почти на цыпочках, подъехал с камерой ближе.

— Стоп, — сказал Кольцов. Голос у него был хриплым.

Он долго молчал. Грыз карандаш. Потом встал со стула, подошёл к Марине и, к её изумлению, взял её лицо в ладони — так, как берут в руки что-то хрупкое и драгоценное.

— Девочка, — сказал он тихо. — Откуда ты это взяла?

— Из жизни, — честно ответила Марина.

— Вот и не отдавай её никому. Свою жизнь. Слышишь? Никому. Ни мне, ни Глебу, ни какому-нибудь богатому дураку с бриллиантами. — Он отпустил её и обернулся к ассистентке: — Всё. Остальных отпускай. Извинись красиво, скажи — спасибо, были прекрасны. Вера у нас есть.

Съёмки назначили на апрель. Подготовка — с февраля: репетиции, примерки, уроки верховой езды для одной сцены и, к ужасу Марины, уроки вождения для другой. Агент, которого ей нашли на студии, — деловитая дама по имени Зоя Павловна — привезла договор, и, увидев цифру гонорара, Марина опустилась на кровать и минут пять смотрела в стену.

Этой цифры хватало, чтобы мама уволилась со второй работы. Чтобы снять квартиру. Чтобы купить сапоги, которые не протекают.

Мама плакала в трубку целый час. Бабушка взяла трубку и сказала только: «Ну вот. А я говорила — не разменяй молодость на ерунду. Не разменяла». И тоже заплакала.

А Марина не плакала. Она вообще почти не спала эти дни — от счастья, от страха, от того, что голова кружилась, как на карусели.

И ещё — от мыслей, которые она не могла никому рассказать. Даже Ксюше.

Потому что их было двое.

Руслан позвонил наутро после «Генацвали». Не обиженный, не злой — виноватый. «Марина, я свинья. Я тебя позвал, накормил и бросил ради Гошки и его компании. Ты имеешь полное право меня не простить. Но я всё равно буду просить прощения. Каждый день. Пока не простишь». И просил. Каждый день. То коробка мандаринов под дверью общежития, с открыткой: «Витамины для будущей звезды». То смешное голосовое сообщение, в котором он фальшиво пел «Прощание славянки», подыгрывая себе на баяне. То просто фотография заснеженного парка с подписью: «Здесь не хватает тебя».

С ним было легко. С ним было смешно. С ним она чувствовала себя той, кем ещё полгода назад даже не мечтала стать, — женщиной, за которой ухаживает красивый, богатый, весёлый мужчина. И когда он смотрел на неё своими смеющимися карими глазами, ей хотелось смеяться в ответ.

Но иногда она вспоминала окаменевшее лицо: «Жену». И ту паузу в ЦУМе. И «А то и свободу».

А Ракитин…

Ракитин прислал посылку. Через три дня после Арбата. Курьер принёс в общежитие тяжёлую коробку, и комендантша, ворча, позвала Марину вниз. В коробке лежало старинное, пахнущее пылью и временем издание — «История русского театра» в трёх томах, 1914 года, с золотым тиснением на корешках. И записка, написанная крупным, резким, угловатым почерком:

«Вы штудируете историю театра лучше всех. Я был неправ. Простите за Арбат. А. Р.»

И больше ничего. Ни телефона, ни приглашения.

Она нашла его номер сама. У дяди Бори — тот знал всех спонсоров театра. Долго держала палец над кнопкой вызова. Потом написала: «Спасибо за книги. Они прекрасны. Я вас прощаю».

Ответ пришёл через минуту: «Тогда выпейте со мной кофе. Только кофе. В любой день, когда у вас не будет учёбы».

«У меня всегда учёба».

«Я умею ждать».

И он ждал. Не засыпал её подарками, как Руслан, не писал каждый день. Но раз в неделю — всегда в воскресенье вечером — приходило короткое сообщение. «Как пробы?» «Поздравляю. Я знал». «Холодно сегодня. Носите шарф». И каждый раз, увидев на экране его имя, Марина чувствовала, как что-то внутри замирает и переворачивается.

С ним не было легко. С ним было — как стоять на краю обрыва. Страшно. И невозможно отойти.

— Ксюш, — спросила она однажды ночью, глядя в потолок. — А можно любить двоих?

— Можно, — сонно ответила Ксюша. — Только недолго. Потом один из них обязательно окажется сволочью.

— А если оба хорошие?

— Так не бывает, Крылова. Спи.

Марина не спала. Она смотрела в потолок и думала о том, что ей сейчас вообще некогда любить. У неё съёмки весной. У неё роль. У неё Вера, которую надо придумать, прожить, вырастить внутри себя. Какие тут романы?

Но почему-то, засыпая, она видела не Веру. Она видела серо-зелёные глаза, холодные, как ноябрьская вода. И смеющиеся карие. И не могла понять, какие из них снятся ей чаще.

Глава 17. Отработанный алгоритм

Руслан Мельников не собирался влюбляться.

Это было не по правилам. А правила он выучил давно, ещё четыре года назад, когда сидел на полу пустой квартиры, из которой бывшая жена вывезла даже люстры, и смотрел на экран телефона, где светилось сообщение от банка о заморозке счетов.

Правила были простые. Не привязываться. Не верить. Не жалеть. Брать от жизни всё, пока она не отняла у тебя то немногое, что осталось.

И ещё одно правило, самое главное. Его ему объяснил Виктор Семёнович Громов в тот самый день, когда вытащил его из ямы.

«Я тебе дам всё, Руслан. Деньги, бизнес, имя. Ты мне — верность. И кое-какие услуги. Деликатного свойства. Ты парень обаятельный, молодой, девчонки тебе верят. А я человек занятой. Мне некогда ухаживать. Понимаешь?»

Руслан понял.

Алгоритм за четыре года отработался до автоматизма.

Сначала — присмотреться. Конкурсы красоты, кастинги, вечеринки, модельные агентства, фитнес-клубы. Найти ту, что «в Витином вкусе»: молодую, свежую, лучше из провинции, лучше без денег и без связей. Потом — познакомиться. Обаять. Рестораны, подарки, машина, лёгкость, смех. Девчонки таяли, как снег на капоте прогретого «Порше». Потом — сблизиться. Самому. Это была обязательная часть: Громов не любил «неопытных» и не любил «истеричек», и Руслан должен был проверить, на что девушка готова.

А потом — небольшая поездка. Загородный отель, красивый вечер, шампанское. И в нужный момент в номер заходит Виктор Семёнович. Дальше — уже не его дело.

Большинство потом даже не жаловались. Громов был щедр. Квартиры, машины, поездки в Дубай. Через полгода-год ему надоедало, девушка получала «выходное пособие» — и исчезала. Кто-то уезжал домой с деньгами, кто-то находил следующего покровителя.

Некоторые, правда, жаловались. Плакали. Угрожали. Но у Громова были хорошие юристы, хорошие связи и очень хорошая служба безопасности. Жалобы куда-то исчезали.

Руслан старался об этом не думать.

Тот звонок — после ЦУМа, после того как он высадил Марину у общежития, — тоже был частью алгоритма. «Познакомился. Ничего не подозревает». Он доложил по привычке, как докладывал о каждой. Громов тогда только хмыкнул: «Ну присмотрись. Если стоит того — сообщишь».

А потом Громов увидел светскую хронику. Ту самую, с вернисажа. Девушку в серо-голубом шёлке с открытой спиной, которая смотрит на картину с горящим окном.

И позвонил сам.

— Это кто? — спросил он без приветствия.

— Студентка, — осторожно ответил Руслан. — Театральный. Второй курс. Виктор Семёнович, она не совсем…

— Хочу эту, — сказал Громов. И положил трубку.

А в середине декабря Руслан увидел её на сцене.

Он не собирался идти. Марина вскользь упомянула, что у них в учебном театре зачётный спектакль, «Двенадцатая ночь», что она играет Оливию — графиню, которая влюбляется в переодетую девушку. Роль второго плана. «Ничего особенного, — сказала она. — Не приходи, там скучно, одни студенты и родители».

Он пришёл. Сел в последнем ряду крошечного зала на сто мест, между чьей-то бабушкой с пакетом пирожков и толстым парнем, снимавшим всё на телефон.

И пропал.

Он не понимал, что с ним происходит. Он видел её в ЦУМе, в «Генацвали», на вернисаже. Видел красивой, смешной, смущённой, сердитой. Но никогда не видел такой. На сцене Марина была другой — светящейся, словно кто-то зажёг лампу у неё внутри. Её Оливия была гордой, надменной, а потом вдруг — беззащитной, растерянной, влюблённой до дрожи. Она произносила шекспировские строчки так, словно они только что пришли ей в голову. И когда она сказала: «Любовь, которую ищут, — хороша, но лучше та, что приходит сама, непрошеной», — Руслан почувствовал, как у него перехватило горло.

Зал хлопал стоя. Бабушка с пирожками плакала. А Руслан сидел, не в силах подняться, и думал только одно: «Я не могу. Я не могу отдать её ему».

— Не можешь? — переспросил Громов.

Они сидели в его кабинете на шестьдесят втором этаже башни в Москва-Сити. За панорамным окном расстилалась вся Москва — серая, заснеженная, в огоньках. Виктор Семёнович Громов, шестидесяти двух лет, грузный, широкоплечий, с бычьей шеей, седым ёжиком волос и маленькими цепкими глазами, сидел за огромным столом из чёрного дерева и вертел в пальцах золотую ручку.

— Виктор Семёнович, она… другая. Она не из этих. Она актриса, у неё съёмки у Кольцова весной. Она не поведётся на деньги. Она даже руку мне на колено не дала положить.

— Тем интереснее, — спокойно сказал Громов.

— Виктор Семёнович, давайте я вам найду другую. Хоть десять. Хоть «Мисс Москву». Только не её.

Громов отложил ручку. Посмотрел на Руслана долгим, тяжёлым взглядом. И Руслан, взрослый тридцатилетний мужчина, вдруг почувствовал себя тем мальчиком из казанской общаги, которого вызвали к декану.

— Руслан, — сказал Громов негромко. — Ты что, влюбился?

Руслан промолчал.

— Влюбился, — констатировал Громов и усмехнулся. — Дурак. Ну, ничего, это проходит. А теперь послушай меня. Четыре года назад ты был никем. Банкротом, которого жена обобрала до нитки и бросила ради Ракитина. Ты сидел в пустой квартире и думал, как бы половчее повеситься. Я тебя вытащил. Я дал тебе всё. И у меня, если ты забыл, контрольный пакет во всех твоих конторах. Во всех, Руслан. Одна моя подпись — и ты снова никто. А если я захочу — и не просто никто, а никто с уголовным делом. Ты ведь помнишь, через кого шли деньги по казахской сделке? Чья подпись на документах?

Руслан помнил.

— Я хочу эту девушку, — сказал Громов так же спокойно, будто речь шла о новой машине. — На Рождество. Как обычно. Сделаешь — получишь долю в дубайском проекте. Не сделаешь — пеняй на себя. Свободен.

Он пригласил её на следующий день. Голос не дрожал — за четыре года он научился, чтобы не дрожал.

— Марина, у меня предложение. Неприличное, но в самом приличном смысле. Рождество. Шестого января, на три дня. Парк-отель «Сосновый бор», под Звенигородом. Лес, снег, камин, конные прогулки — ты же говорила, тебе для съёмок нужна верховая езда? Там лучшая конюшня в Подмосковье. Отметим твою роль. Ты заслужила отдых.

— Руслан… — В трубке повисла пауза. — Я не знаю. Это как-то…

— Номера разные, — быстро сказал он. — Обязательно разные. На разных этажах, если хочешь. Я просто хочу провести с тобой Рождество. Без Гошек, без вернисажей, без всяких этих… Только мы и лошади. Клянусь баяном.

Она засмеялась. И Руслан закрыл глаза, потому что этот смех резал его без ножа.

— Ладно, — сказала Марина. — Ксюша всё равно уезжает домой, в Тверь. А мне в общаге одной на Рождество… Ладно. Но номера разные.

— Разные, — пообещал он.

Повесил трубку. Долго сидел в машине у её общежития, глядя на освещённое окно на третьем этаже. Потом достал из бардачка плоскую фляжку с коньяком и сделал большой глоток.

«Это последний раз, — сказал он себе. — Последний. Потом я уйду. Потом я всё ей объясню. Она поймёт…»

Он и сам знал, что врёт.

Глава 18. Первая леди без грима

Элеоноре Андреевне Громовой был пятьдесят один год.

Об этом знали четыре человека на свете: она сама, её муж, нотариус, заверявший брачный контракт, и Тимур Рашидович Алиев, который последние десять лет каждые три месяца стирал с её лица очередной год.

По утрам, пока дом в Барвихе ещё спал, она подолгу сидела перед зеркалом в ванной — огромным, с подсветкой, безжалостным. Без грима. Без сыворотки, без тонального крема, без утренней улыбки. И смотрела на себя так, как смотрят на противника.

Морщинки у глаз. Чуть поплывший овал. Тонкая, как папиросная бумага, кожа на руках — руки, Тимур говорил, выдают возраст первыми, и с ними сделать почти ничего нельзя. Шея. Вечная предательница шея.

«Ещё полгода, — говорила она отражению. — Ещё год. Ты справишься, девочка из Ачинска. Ты всегда справлялась».

Виктор Громов женился на ней в девяносто пятом. Ей было двадцать, ему — тридцать один. Она — первая вице-мисс России, без денег, без жилья, с одной спортивной сумкой и огромными синими глазами. Он — молодой, наглый, с первыми деньгами и первыми бандитскими разборками. Он увидел её на конкурсе и через неделю сделал предложение. Она согласилась, потому что он был единственным из всех липких мужчин вокруг конкурса, кто не попытался затащить её в гостиничный номер. Он сразу предложил загс.

Тогда это казалось ей благородством. Потом она поняла: Витя просто привык получать всё сразу и целиком.

Они прожили вместе тридцать лет. Девяностые, когда в Витю стреляли и она неделю сидела у его постели в больнице. Нулевые, когда пошли заводы, Сибирь, большие деньги. Десятые — Дубай, торговый центр, яхта, дом в Барвихе. Она была рядом всегда. Умная, верная, красивая. Хозяйка его домов. Лицо его благотворительного фонда. «Первая леди», как её стали называть после того вечера в тринадцатом году, когда заокеанский хозяин конкурса поцеловал ей руку.

Детей у них не было.

Сначала не хотели. Потом не получалось. Потом были врачи, клиники в Швейцарии и Израиле, гормоны, надежды, срывы. И, наконец, один вежливый профессор в Цюрихе, который снял очки и сказал: «Мне очень жаль, фрау Громова». Ей было тридцать восемь.

Витя не упрекнул её ни разу. Ни одного слова. Но именно тогда, в тот год, в его жизни появилась первая девочка.

Элеонора узнала быстро. Она всегда всё узнавала быстро. Был скандал — один-единственный, страшный, с разбитой вазой и Витиным кулаком, впечатанным в стену в сантиметре от её лица. А потом он сказал, тяжело дыша:

— Ты моя жена. Ты ею и останешься. Навсегда. Я тебя никогда не брошу, Эля. Но мне пятьдесят скоро будет. Мне нужно… чувствовать, что я ещё живой. Это ничего не значит. Это как спортзал. Как охота. Ты понимаешь?

Она поняла. Она была умной женщиной. А ещё она прекрасно знала, что брачный контракт, который она подписала в двадцать лет, не оставлял ей при разводе почти ничего. И что «хищницы» — молодые, голодные, расчётливые — только и ждут, чтобы сделать из «спортзала» новую семью. С детьми. С наследниками.

И тогда Элеонора сделала единственное, что могла. Она взяла это под контроль.

Как тогда, на конкурсе. Не мешать — но смотреть. Знать каждую. Понимать, кто на что способен. Вовремя заметить, если какая-нибудь девочка начнёт задерживаться дольше положенного, требовать больше положенного, мечтать о большем, чем квартира и машина. И вовремя — тихо, мягко, через нужных людей — сделать так, чтобы девочка исчезла. Получила щедрые отступные и уехала. Без скандала.