Лео и его ад

Алиса Вернер

Лео и его ад

Данное произведение является художественным вымыслом.

Автор не утверждает, что описанные события имели место в реальности, а персонажи имеют реальных прототипов. Любые совпадения – следствие того, что реальность иногда бывает неоригинальна.

Книга содержит сцены, которые могут быть травматичны для лиц с нестабильной психикой: описания членовредительства, суицидальных мыслей, депрессивных состояний и эмоциональной нестабильности. Рекомендуется читателям старше 18 лет, способным отделить художественный вымысел от реальности.

Если вы чувствуете, что находитесь в уязвимом состоянии – отложите книгу или читайте с осторожностью. Автор не ставит целью романтизацию боли, а лишь исследует природу человеческой уязвимости.

В книге использованы фрагменты песни «Фотошоп» группы «2 Гига Любви».

Текст песни принадлежит её правообладателям, фрагменты приведены в качестве цитат, формирующих внутренний мир персонажа, и не преследуют коммерческих целей, кроме создания художественного образа. Все права на песню сохраняются за группой «2 Гига Любви».

Берегите себя.

Обложка: Designed by Freepick, Pinterest

Он положил телефон на стол, рядом с ноутбуком.

Номер назывался Императорский люкс «Северное Крыло».

Отдельная прихожая. В ней – портье. Живой человек, но будто восковой. Глаза в пол, руки по швам. Лео протягивает ладонь за ключом – портье кладёт печатку не в руку, а на серебряный подносик. Чтобы не коснуться.

Он не говорит, только кланяется.

Ключ – не карта, а печатка. Тяжёлая, серебряная, с гербом отеля. Герб: лев, держащий ключ. Лев смотрит в сторону, будто ему всё равно.

Он кладёт её в карман и забывает. Она потом оттянет пальто. Но сейчас – не чувствует.

В лифте, пока ехал на свой этаж, вспомнил Катю. Ту, с четвёртого курса. Она сказала однажды: «Ты странный, но интересный». Он тогда поверил, что этого достаточно. Через полгода она ушла к Сашке с параллельного потока. Простому, удобному, предсказуемому. «С тобой тяжело, – сказала. – Ты вечно в себе, вечно что-то доказываешь».

Он тогда не понял. А сейчас, кажется, начинал.

Гостиная.

В ней высокие своды. Он поднимает голову – и теряется. Потолок уходит в темноту, люстра висит так высоко, будто не для света, а для напоминания: ты маленький.

Окна в пол, выходят на канал. За окном – вода. Чёрная, маслянистая, фонари отражаются и дрожат.

Шторы парчовые, расшитые вручную, глушат звук так, что слышно только собственное дыхание. Он задерживает его – и слышит тишину. Плотную, как вата.

Камин – настоящий, топят берёзой. Дрова пахнут снегом. Он подходит, протягивает ладони к огню. Жара нет – угли только разгораются. Но он всё равно держит руки, будто греет.

На столе – чернильница и перо. Не потому, что кто-то будет писать, а потому что положено. Он трогает перо. Оно острое, твёрдое, не для почеркушек – для подписей под смертными приговорами. Убирает руку.

Спальня.

Кровать под балдахином. Ткань тяжёлая, тёмно-синяя, с вышитыми звёздами. Золотые нитки, мелкий бисер – кто-то вышивал это полгода. Ему неловко ложиться под такое.

Если дёрнуть шнур – балдахин закроется полностью, и станет как ночь. Он дёргает. Не закрывается. Дёргает ещё – запутался. Бросает.

Подушек слишком много. Он скинет их на пол. Но не сразу. Сначала постоит, посмотрит на эту гору белья. Потом одним движением – всё на пол. Глухой звук. Ковёр съел удар.

На прикроватном столике – светильник с жидким серебром. Оно внутри, переливается, течёт само в себе. Лео наклоняется, ищет кнопку, рычажок, что угодно. Нет. Только шнур балдахина. И тот не работает.

Он не знает, как его выключить, и оставляет гореть. Ложится. Свет бьёт в глаза. Он закрывает их ладонью. Потом убирает. Смотрит в потолок, в темноту, на отблески серебра. Засыпает под это движение – медленное, вечное, как прилив.

Перед сном всплыло. Та, из Академии, аспирантка. С глазами как у лани. Она смотрела снизу вверх, потому что он уже был «тем самым Лео». Он купил ей квартиру. Потом ещё одну. Потом она сказала: «Я не могу так, я задыхаюсь». И уехала в Париж с каким-то художником.

Он тогда думал: значит, мало дал. А сейчас подумал: может, дело не в том, сколько даёшь, а в том, кем ты при этом становишься.

Ванная комната.

Мрамор чёрный с золотыми прожилками. Он трогает стену – холодная, гладкая, дорогая до отвращения.

Ванна не чугунная, а каменная, выточенная из цельного куска оникса. Полосатая, мясных оттенков, будто изнутри подсвечена. Он не садится в неё. Даже не подходит близко.

Вода подаётся не из кранов – её наливают слуги, но он отказался ещё утром.

Есть душ, но он им не воспользуется. Просто пустит воду в раковину и будет смотреть, как уходит. Вода тёплая, потом горячая, пар поднимается к зеркалу. Он смотрит, как запотевает его лицо. Потом исчезает совсем. Он не вытирает. Выходит.

Гардеробная.

Пустая комната с вешалками из тёмного дерева. На одной – запасной халат. На другой – ничего. Он повесит туда свою куртку, и она будет висеть одна, как экспонат.

В гостиной, у стены, стоял бар.

Не бар – сервировочный столик с графином. Хрусталь, гранёный, играет с огнём камина.

В графине – настойка на травах, почти прозрачная. Он откупоривает – запах полыни, можжевельника, чего-то сладкого. Домашний. Бабкин. Он замирает.

Рядом серебряный поднос с двумя рюмками. Он наливает одну. До краёв. Подносит к губам. Нюхает долго, будто греет нос. Потом ставит обратно.

Не выпьет. Не потому, что не хочет. А потому что, если выпьет – придётся налить вторую. А потом третью. А потом остановиться будет нельзя.

Он отходит от столика. Графин остаётся открытым.

В голове заиграло. Старая песня, скачанная тысячу лет назад. Он даже не помнил, откуда она взялась, но слова врубились намертво.

«Говорят, любила меня лишь одна, да и та была слепа…»

Он мотнул головой, отгоняя.

Выход на террасу заперт снаружи.

Потому что сезон закрыт. Или потому, что – не знает. Возможно, специально, чтобы он не «вышел в окно», как говорят. Учитывая, как ему сейчас плохо, вполне мог бы это сделать.

Цена за такой номер – 450 крон за ночь.

Полторы месячных жалования офицера. Две стипендии Академии.

В номере отсутствовали зеркала.

Кроме одного – маленького, в раме из потускневшего серебра, висевшего в прихожей. Он случайно увидел там своё лицо, отвернулся и больше не подходил.

В зеркале мелькнуло: тот же взгляд, что у той девушки из клуба. Которая подсела к бару, заказала текилу, и они проболтали до утра. А когда утром он сказал: «Я, наверное, должен тебе сказать, чем я занимаюсь», – она засмеялась: «Да знаю я, дурак. Твоё фото везде. Просто хотела проверить, сможешь ли ты быть человеком, а не иконой».