Точка торможения

Алина Константинова

Точка торможения

ГЛАВА 1

Оля была зла. Она старалась, но её труды вышли насмарку. Издательство согласилось напечатать её роман. Даже прислало перечень милых поправок: запятую туда, тире сюда, уберите восклицательный знак на странице семьдесят три. Но в постскриптуме — пятьсот тысяч рублей. Продвижение, говорят. Она как автор должна выложить собственные средства, которых у неё и нет.

«Как доказать свою ценность миру и самой себе?» — этот вопрос въелся в голову, пока она перечитывала письмо. Трижды, словно надеясь, что цифра растает, как сахар на дне горячего чая.

«Ну конечно, — заскрежетал в голове тот самый внутренний голос, который проснулся после химии и уже не засыпал. — Вся современная литература вращается вокруг тех, кто может заплатить. Талант? Он просто довесок к чеку». Какая наивность с её стороны…

Она думала, что редакторы ищут шедевры, а они ищут тех, у кого есть деньги. Её идеализм разбился о реальность книжного бизнеса, где талант должен уметь «продаваться».

Она пережила химию, страх, что болезнь вернётся. И ради чего?

Злость, ощерясь, перетекла в холодную, хищную решимость. «Если талант не продаётся без денег, значит, надо найти эти деньги. А где их взять, если не у мужчин?» Она прошлась по своей жизни, как по боевому листу, где каждая строка требовала перезагрузки: работа в архитектурной фирме, блог, который жрёт вложения и не отдаёт, скромная зарплата, комната в родительской квартире. Никто не даст ей полмиллиона просто так — за красивые глаза. А глаза, между прочим, у неё были красивые.

Её подругам не пришлось бы унижаться перед редакторами. Луизе Максим оплатил бы всё. Маша и вовсе бегала от Андрея, а он сам её нашёл.

«Почему я должна соглашаться на меньшее?» — спросила она себя и тут же ответила: «Не должна. И не буду». В самом деле, чем она хуже? У неё есть талант, у неё есть внешность, у неё есть злость — та самая, которая поднимает с постели в пять утра и заставляет писать, писать, писать, пока пальцы не сведут судороги. А если всего этого мало, значит, надо найти спонсора. «У меня есть эрогенная зона, — отрезала она. — Нужно взять мою ладонь и положить в неё пачку денег».

Жизнь, в конце концов, не равна справедливости, а без денег она была просто нищей с красивой упаковкой. Когда ты финансово ничтожен в глазах общества, ты перестаёшь существовать как личность.

Красота была её единственным капиталом.

Оля была из тех, кого замечают ещё до первого слова. Рыжие волосы — мягкие, с оттенком выгоревшего каштана — вились небрежными волнами. Лицо неправильное: широкие скулы, вздёрнутый нос, губы, которые умели быть и дерзкими, и сжатыми в нитку. Глаза — серые с зеленью. Высокая, стройная, она была привлекательной. Но после болезни и предательства бывшего парня капитал потускнел. Веснушки после химии побледнели — теперь они напоминали редкие, незаметные крапинки, как пыль на старом зеркале.

Оля оценивала мужчин. Свидания случались редко, и каждое превращалось в короткое деловое собеседование: вопросы о достатке, готовности платить, о том, есть ли у кандидата лишние полмиллиона на продвижение книги. Бедных и жадных она отсекала сразу. «От мужчины надо брать деньги, — решила она. — Хотя бы за потраченные нервы».

Кандидат обычно говорил: «Вы похожи на рыжую бестию из моего любимого фильма». Оля, не дожидаясь продолжения, спрашивала, сколько он зарабатывает. Он называл сумму. Она вставала, не допив, и бросала на прощание, язвясь над его растерянным лицом:

— С такими доходами бестий не спонсируют. Ищите кого-нибудь подешевле.

ГЛАВА 2

Май навалился зеленью, тополиным пухом и запахом шашлыков — навязчивой радостью, которую Оля когда-то ненавидела. Сегодня ей было плевать. На майскую аллергию, на кредит за машину, на то, вернётся ли болезнь. Смерть неизбежна — как этот пух, что лезет в глаза. И если уж всё равно придётся уйти, хочется оставить после себя хоть что-то. Роман. Книгу, которая переживёт её. Ну а там можно и умирать.

Оля купила дорогой абонемент в спортзал — там, среди тренажёров и хаммамов, водятся богатые мужчины. На маникюре экономила, но здесь решила не скупиться. А ещё у неё угнездилась привычка листать отзывы на дорогую технику: она научилась отличать случайных комментаторов от тех, у кого в профиле «люблю качественный звук» и машина за пять миллионов.

Жить с родителями становилось невыносимо — их забота душила, их вопросы «когда ты уже выйдешь замуж?» въелись в кожу. Она хотела свободы. И ради этой свободы — и ради романа — была готова на всё. Даже знакомиться на светофоре.

Солнце слепило сквозь лобовое стекло красной кредитной «Лады». На светофоре рядом остановился чёрный «Porsche Cayenne». «Если ждать, что кто-то будет тебя завоёвывать, — подумала она, — ты превращаешь себя в объект. А я выбираю сама. Ждать, когда другой захочет и начнёт действовать, — значит ставить свою жизнь на паузу. Быть инициатором — не значит навязываться. Это значит иметь смелость предъявить своё желание миру и другому человеку».

Оля опустила стекло, не раздумывая. Страха не было. Только лёгкое, острое любопытство. Она повернулась к соседнему водителю — мужчине лет сорока, в тёмных очках, с квадратной челюстью и пальцами, сжимающими руль так, будто он привык командовать. Одарила его «рабочей» улыбкой — ни капли стеснения, только мёд и лёгкое мерцание.

— Откройте окно! — крикнула Оля.

Он удивился, но опустил.

— Что это у вас? — спросила она.

— Где? — не понял он.

— У вас такая харизма, — произнесла Оля, чуть склонив голову и глядя ему прямо в глаза ласковым, кошачьим взглядом, который она репетировала перед зеркалом. Голос её стал нежным, вкрадчивым, будто она говорила не с мужчиной, а с банковским сейфом, который вот-вот откроется. — Я чувствую потенциал.

Он рассмеялся — открыто, громко.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Только с теми, у кого внутри горит зелёный свет.

— Кофе будете? — сказал он, не раздумывая. — Бросьте машину у «Метрополя», я припаркуюсь рядом.

— Буду, — ответила Оля. — Только в слове «апероль» ты сделал шесть ошибок.

Мужчина засмеялся.

— Не люблю «Метрополь», — добавила она. — Давайте в заведение через дорогу. Я угощаю.

Он опешил, но кивнул.

Мужчина в «Porsche» оказался скучноват — после третьего кофе начал жаловаться на бывшую жену. У него, выяснилось, ещё и дети — двое, погодки. Оля представила себе бесконечную череду школьных сборов, разборок с алиментами и, самое страшное, дележку наследства, когда он умрёт. Дети и наследство — лишние риски, которые ей не нужны.

Но в целом она поняла: мужчины ведутся на наглость, если за ней чувствуется лёгкость.

Охота требовала разнообразия. «Толстые кошельки, — подумала Оля, — водятся и в супермаркетах, и на заправках, и в торговых центрах». Теперь она ходила туда, где мужчины расслаблены и не ждут подвоха.

В супермаркетах у неё был коронный номер — «мандарин». Она шла за батоном, а возвращалась с новым потенциальным вкладом в своё будущее.

У прилавка всегда находился кто-то подходящий. Например, мужчина, выбирающий апельсины. Высокий, в дорогой куртке, без кольца.

Оля подходила, сувала ему в руку мандарин, улыбка разбегалась по её лицу, как мёд по горячему хлебу. Голос, обычно сухой, вдруг становился ниже, с лёгкой хрипотцой, мурлыкающим:

— Почистите мне, пожалуйста, мандарин.

Он удивлялся, но мандарин брал. Чистил аккуратно, не спеша.

— У вас хорошо получается, — говорила она, принимая дольку. — Я чувствую потенциал.

— Может, поужинаем сегодня? — спрашивал новый знакомый. — Я знаю одно место. Там тихо и кормят не только фруктами.

Оля прищуривалась, делая вид, что раздумывает. Потом кивала.

Мужчины не умели отказывать — как дешёвый замок, который открывается с первого касания. Предсказуемые, смешные в своей готовности повестись на любую ласку, если она подана с правильной интонацией.

Так же гладко происходило и на заправках. У какой-нибудь колонки стоял дорогой внедорожник. Оля подходила, стучала в стекло.

— У вас есть пластырь?

— Порезались? — мужчина тянулся к бардачку.

— Поранилась. О вашу улыбку.

Мужчины смотрели внимательно, будто решая, шутит она или нет. Потом улыбались.

— Садитесь. Отвезу в аптеку. Или сразу на кофе?

— На кофе. В аптеке я уже была. Не помогло.

Оля садилась, не глядя на свою «Ладу».

В торговых центрах — другая схема. Она замечала мужчину в дорогой рубашке или пальто. Воротник неизменно оказывался загнут. Оля подходила на цыпочках, одним движением поправляла.

Он оборачивался.

— Теперь идеально, — говорила Оля, улыбаясь тем же кошачьим оскалом.

— Вы… кто?

— Ваш личный стилист по воротникам.

Мужчина смеялся открыто, без привычной сдержанности.

— Выпьем кофе? Я угощаю.

— Если настаиваете, — пожимала плечами Оля.

А на набережной — свой ритуал. Она замечала подходящего мужчину на скамейке, желательно атлетического телосложения. Подходила, вставала напротив, заслоняла солнце.

— Привет, красавчик.

Он поднимал голову, щурился.

— Мы знакомы?

— Нет, но это поправимо. — Она наклонялась ближе, и голос её становился вкрадчивым, почти шёпотом. — Слушай, твой папа случайно не бог?

— Почему?

— Ну как же, — разводила она руками. — Такое божество миру подарил. Я просто обязана спросить.

И всё повторялось: улыбка, кофе, приглашение. За полгода — ни одного отказа. Она превратила знакомство в спорт, в серийное производство, в конвейер, где мужчины были всего лишь деталями. Но деньги на книгу никто не предлагал.

ГЛАВА 3

Обед назначили на час в «Кафе де Пари» — месте, где платят за право сидеть среди лепнины и бархата. Луиза выбрала его сама: ей нравились высокие потолки, тяжёлые скатерти и официанты с поклонами.

Оля заказала чёрный чай с бергамотом. Пока ждала подруг, окинула зал цепким взглядом — охотница, прощупывающая чащу. Ни одного одинокого мужчины. «Зря пришла», — подумала она.

Луиза появилась ровно через десять минут — светлое льняное платье, и