
Полная версия:
Сердце в студию!

Алина Константинова
Сердце в студию!
Глава 1
«Не бывает так хорошо», — подумала она. И поймала себя на этой мысли, как на опасной оговорке в прямом эфире: сказала лишнее, то, что нельзя пускать в кадр.
Он поцеловал её снова — и время сменило формат: из двадцати четырёх кадров в секунду в стоп-кадр. Остались тепло и тень ресниц, лёгкое давление его пальцев у неё на плече, которое она чувствовала даже сквозь ткань платья. Монтировать не хотелось. Ни вырезать лишнее, ни искать ритм. Пусть кадр останется как есть: неровный, неидеальный.
Это не походило на сцену из шоу. Там всё прописано: паузы, взгляды, даже случайные прикосновения, которые на самом деле отрепетированы до миллиметра. Здесь сценария не было — только два человека, которые нашли друг в друге то, чего не было в кадре. Она позволила себе не держать границу — впервые за год. Не прятать взгляд, не отмерять дистанцию, не думать, как это будет смотреться со стороны.
Когда они остановились и посмотрели друг на друга, она выдохнула. Год держать спину перед камерой, улыбаться по команде, контролировать каждый вдох, чтобы не выдать дрожь, — и наконец позволить себе выдохнуть в перерыве. Прямо здесь, в кабинете продюсера, среди папок, сценариев и остывшего кофе в стакане с логотипом канала. Айя знала, что это не вписывается ни в график, ни в правила. Но они хотели этого слишком долго.
Шесть лет работали вместе. Год — играли в кошки-мышки. Год она вела другое шоу — то, которое теперь закрывали, — и всё это время держала спину перед камерой. Триста шестьдесят пять дней эфиров, тысячи дублей, сотни взглядов — и ни одного такого. Без камеры, суфлёра, монтажа. Без режиссёра, который в наушнике шепчет: «Ещё эмоцию. Ещё взгляд. Ещё полтона».
Она встала первой — и между ними оказалось полшага. Он остался сидеть на краю стола, где они когда-то утверждали сценарии, спорили о рейтингах, ставили галочки напротив пунктов плана. За этим столом он был продюсером, она — ведущей. Сейчас он был просто столом: ни пьедестала, ни барьера. Просто дерево, металл, стопка бумаг, которые уже не имели значения.
Полшага тянулись дольше всего пути, который они прошли за год. В этом крошечном расстоянии уместилось всё: все «нельзя», все «не сейчас», все взгляды, отведённые в сторону, все фразы, оборванные на полуслове.
— Айя.
Без срочности брифинга, без нажима — просто её имя. Не как часть рабочего процесса, не как пункт в повестке дня. Как что-то отдельное, своё.
Она не ответила. Слова тянули обратно — туда, где дистанция, формулировки, акценты. Словами она управляла эфиром. Словами выстраивала границы. Словами говорила «нет», когда внутри всё кричало «да».
Айя смотрела на его рот и пыталась понять, почему после поцелуев губы выглядят почти так же, как до него. Никакой отметины. Никакой видимой порчи. Только у него сбилось дыхание у самого края фразы, и этого оказалось достаточно, чтобы всё прежнее стало непригодным.
«Я так давно влюблена в него», — подумала Айя, глядя в его глаза.
Зелёные. Она знала, как это называется, — вердепешевый. Зелёный с желтизной незрелого персика. Слово редкое, почти забытое, и потому точное, но и оно не дотягивало. В нём не было той тяжести, с которой его зелёность уходила вглубь, а не оставалась на поверхности. «Такие, в которые смотришь и не понимаешь, что видишь. Отражение? Дно? Себя?»
Этот взгляд она знала. Год знала. Смотрела в него на планёрках, в аппаратной, в коридорах — и каждый раз отводила свой. Отводила — как отводят камеру, когда в кадре начинается то, что не для эфира.
Влад умел стоять так, будто комната сама подстраивалась под его плечо, под наклон головы, под ленивую ладонь на краю стола. Это бесило. Особенно теперь, когда одна пуговица исчезла, воротник сидел косо, а всё равно взгляд цеплялся за него раньше, чем за дверь.
Она посмотрела на него — и впервые за год не отвела. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ничего рабочего. Ни «нам нужно обсудить рейтинги». Ни «ты опоздала на брифинг». Только она.
Влад смотрел так, будто видел её впервые. И в этом взгляде она прочла то, что он не говорил: он отказывал ей. Много раз. Молча. Тем самым взглядом, который говорил: «Не сейчас. Не здесь. Не мы».
Знала, почему. Жена. Дети. Квартира, где пахнет домом. Всё то, что держит крепче перил. И всё равно сегодня он разжал пальцы.
Он взял её руку. Сжал. Она не отнимала. Смотрела, как его пальцы лежат на её ладони. Тёплые. Чуть шершавые. На безымянном — тонкая царапина: зацепился обо что-то, не заметив.
— Я люблю тебя. Не признание, не красивый жест, не фраза для сцены. Усталость от молчания. Слова тяжёлые, и он наконец перестал их носить в себе.
— И я тебя люблю. — Больше, чем думала, что умею.
Он вдохнул, чтобы сказать, — и не нашёл, что.
— Тебе пора домой. — К жене. Уже поздно.
Он не спорил. Не сказал «ещё минуту». Не потянулся к ней снова. Кивнул коротко — решение уже было принято. Она сказала то, что он знал сам.
Встал. Поправил рубашку. Пуговицы — не все на месте. Одну он так и не нашёл. Айя смотрела, как он одевается. Без «прости». Без «я позвоню». Без обещаний.
— Ты готова к новому шоу? — Голос рабочий, из эфира. Они вернулись на шаг назад, туда, где между ними снова лежали сценарии и графики.
— Почти.
Он кивнул. Посмотрел на неё — долго, без улыбки. В этом взгляде не было ни облегчения, ни радости, ни сожаления. Только принятие того, что сейчас произошло, и того, что будет дальше.
— Как лучше? «Сердце в студию!» или «Сердце вдребезги»?
Айя моргнула — один раз, нарочно медленно. Поставила точку в предыдущей сцене. И только потом заговорила:
— «Сердце вдребезги» — не уникально, — сказала Айя и сама услышала, каким чужим голосом это вышло. — Это название активно используется в разных форматах: книги, фильмы, сериалы... вся эта… ну. Его будут путать.
— Значит, «Сердце в студию!».
— Лучше. Глупее, но лучше.
— Глупее?
— Для телевидения это почти комплимент. Название сразу говорит: это про шоу, про эфир, про публичность — и про то, что за этим фасадом прячется что-то настоящее.
Он не сказал «я люблю тебя» во второй раз. Не сказал «я останусь».
— Иди.
Влад кивнул. Отпустил её руку. Пальцы разошлись не сразу: сначала большой, потом указательный, потом остальные, — и каждый оставлял на её ладони чуть тёплое пятно, которое гасло, будто свет выключали по частям.
Он вышел. Дверь закрылась без хлопка: он придержал её — настолько, чтобы не спугнуть то, что осталось в кабинете после него. Замок щёлкнул не сразу. Секунда, другая — и только потом.
Айя не двигалась.
Она — ведущая. Её работа: быть эмоциональной по расписанию. Улыбаться в час улыбки. Грустить, когда требует сценарий. Задавать вопросы, ответ на которые уже лежит в суфлёрской будке. Она давно не различает, где кончается роль и начинается та, которая её играет.
«Смогу ли завтра войти в аппаратную и не смотреть на него? Смогу ли смотреть?»
Айя провела ладонью по столу, по тому месту, где он сидел. Дерево было чуть тёплым. Или ей так казалось.
Глава 2
Она держала руль двумя руками — на десять и два. Будто сдавала экзамен, а не уезжала от человека, которому только что сказала «я люблю тебя». Женатому человеку. Эти два слова — «люблю» и «женат» — не хотели стоять в одной фразе.
«Как я так вляпалась?»
Этот вопрос она уже задавала себе — на планёрках, когда он смотрел на неё дольше положенного; в аппаратной, когда их руки соприкасались над пультом; в коридорах, когда он произносил «Айя» — и это имя звучало иначе, чем все остальные слова.
«Мне двадцать восемь. Я не глупая. У меня своя программа. Меня знает вся страна. Я не девочка из массовки. Я сама решаю, кому дать слово в эфире. И вот я сама отдала своё — бесплатно».
Остановилась на красный. Красный тянулся дольше, чем нужно. Она уже всё поняла, но ещё ничего не сделала.
«Он не лгал».
Это было самое странное и самое неудобное. Если бы он врал, было бы легче. Если бы говорил «я разведусь», «подожди немного» — она могла бы его ненавидеть. Могла бы сказать: «Ты меня использовал». Могла бы стать жертвой. И страдать красиво.
А он дистанцировался, молчал, отводил взгляд. Не обещал.
«Он тоже вляпался. Просто у него больше опыта в том, чтобы этого не показывать».
Кварталы прошли мимо — тело вело машину, голова оставалась там, в кабинете продюсера, где пахло его одеколоном — терпким, с пряной нотой, которую она раньше не замечала. Рычаг ручника щёлкнул, и она вернулась в собственные руки: пальцы вцепились в руль так, что не разжать. Заглушила двигатель. Не вышла. Смотрела на окна своей квартиры — тёмные, как погасший монитор.
«Я не буду ему звонить. Не буду писать. Завтра на планёрке буду вести себя как обычно. Улыбка. Причёска. Красное платье. Всё на месте».
«Я ведь могу его увести».
Мысль пришла не впервые, но раньше Айя отгоняла её. Сейчас не стала. Позволила ей лежать рядом, тяжёлой и неудобной, как забытый реквизит в углу студии.
Знала, что может получить почти любого. Проверяла — не из гордости, из любопытства. Молодые, красивые, свободные. Они приходили, оставались на час, на ночь, на две. Уходили. Это было легко. И пусто.
Привыкла, что может подойти первой. Что отказ — редкость. Что утро после — это такси, которое она вызывает сама, потому что не хочет, чтобы кто-то оставался. Молодые хотели её тело, она хотела их молодость.
С Владом — наоборот. Не в желании. В положении. Она младше, тайная, та, кто ждёт. Запрет делает её особенной. Он хочет её настолько, что рискует. Так ей казалось.
Айя не умела долго лежать в чувствах. Их нужно было раскладывать — иначе душили. Первая полка — деньги.
«У него есть деньги. Он сможет содержать детей. Платить алименты. Обеспечить жену. Он не оставит их. Он не такой. И я не хочу, чтобы он оставил их. Я хочу, чтобы он ушёл ко мне — но не ценой их страданий. Чтобы он был со мной — и при этом остался отцом. Чтобы дети знали: папа их не бросил. Папа просто больше не живёт с мамой. Такое бывает. Так делают взрослые люди, когда рядом появляется кто-то, кого они не могут отпустить».
Отец изменил. Не ушёл — изменил. Женщина была не в другом городе, не в другой жизни — в трёх остановках от них. Мать узнала. Айя помнила ту ночь: мать сидела на кухне с чашкой чая — не пила, только держала, — и чашка в её руках остывала, а мать всё не ставила её на стол. Утром отец стоял в дверях кухни — в мятой рубашке, и говорил что-то, чего Айя не слышала, потому что дверь была прикрыта, но по тому, как он переступал с ноги на ногу и держался за косяк, было видно: он просит.
Мать простила. Не сразу, но простила. Они до сих пор живут вместе. Отец больше не изменял — или Айя об этом не знала. Каждый день они ужинают за одним столом. Отец шутит. Мать улыбается.
Только Айя, глядя на эти ужины, видела ту ночь. Помнила, как мать подолгу стояла у окна в те месяцы — не плакала, просто смотрела на дорогу. Помнила, как та говорила: «Ничего, дочка. Всё образуется». И как эта фраза повторялась месяц, два, три — и ничего не образовывалось, пока однажды отец не перестал уходить.
«Я никогда не буду той женщиной».
И вот она сидела в машине, во дворе своего дома, и раскладывала по полкам, как он сможет содержать детей. Как папа просто больше не живёт с мамой. Как это делают взрослые люди.
Ей стало противно. Не от мысли — от себя. От того, что это было в ней — под кожей, в горле, в кончиках пальцев на руле
Минуту не открывала дверь. Прислушивалась к остывающему мотору, к тому, как выравнивается пульс. Потом вышла на холодный воздух двора и медленно пошла к подъезду. В кармане пальто звякнули ключи — и она вздрогнула.
Глава 3
Айя почти не спала. Под утро задремала, но проснулась раньше будильника и больше не стала ложиться.
В ванной её ждали четыре флакона. Утром и вечером, в строгом порядке — шесть лет без пропусков. Она никогда не считала, сколько это обходится за год. Только за месяц: так сумма казалась обычной тратой, вроде оплаты квартиры. Иногда хотелось проверить, что будет, если перестать. Но стоило вспомнить своё лицо до двадцати трёх, и она отвинчивала следующую крышку.
Красное платье висело перед зеркалом в прихожей. Вчера, в машине, она решила, что наденет его. Теперь можно было хотя бы не выбирать.
До студии доехала раньше обычного. До совещания оставалось двадцать минут.
В аппаратной пахло нагретым пластиком. Кто-то оставил на столе бумажный стакан с засохшим кофе на дне; на мониторе без звука шёл старый выпуск — её программа, которую закрывали. Айя села в кресло и некоторое время смотрела, как улыбается собственное лицо.
Потом отвернулась к окну. В соседнем бизнес-центре зажигались окна — одно на третьем, два на пятом. Где-то начинался день, к которому она уже устала.
К девяти Айя перешла в переговорную. Марина раскладывала анкеты, прижимая оставшуюся стопку локтем. Костя и Лёша пришли вместе, оба в чёрных водолазках. Вера поставила рядом с ноутбуком зелёный смузи; семена чиа облепили стенки стакана.
Влад вошёл последним. Поздоровался со всеми сразу и сел во главе стола.
Айя смотрела на папку перед собой. Хотелось проверить, посмотрит ли он на неё, но для этого пришлось бы поднять глаза.
— Начинаем. Марина, кастинг?
— Тридцать два человека. Шестнадцать и шестнадцать. От двадцати четырёх до сорока одного. Первичный отбор и психологическое тестирование прошли, служба безопасности тоже закончила. Анкеты перед вами.
Марина выровняла свою стопку по краю стола.
— Каждой твари по паре. Ноев ковчег с рейтингами.
Костя хмыкнул. Вера уже листала анкеты.
На первой странице улыбался мужчина в голубой рубашке. «Почему вы хотите участвовать?» — «Хочу найти настоящую любовь». Ниже: «Честность, забота, чувство юмора».
Айя перевернула лист. Женщина в светлом платье любила путешествовать, ценила семью и искала серьёзных отношений. Следующий мужчина тоже любил путешествовать.
— Они все на одно лицо.
— В каком смысле? — спросил Влад.
Пришлось посмотреть на него.
— Ты читал? Путешествия, семья, чувство юмора. Можно фотографии поменять местами, никто не заметит.
— Люди готовятся, — сказал Костя. — В интернете полно советов, как пройти кастинг.
— Они его и прошли. А дальше что? Будут сидеть у меня и говорить это же?
Марина потянула к себе одну из анкет.
— Мы выбираем не только по письменным ответам. Есть видеопробы, личные встречи…
— На видео они свободнее? — спросила Айя.
— Кто-то да, кто-то нет.
— Кто-то вообще замолкает, как только включается камера, — сказала Вера, не отрываясь от пометок. — Мы каждый сезон тратим первые две недели на то, чтобы они перестали себя рекламировать.
Лёша откинулся на спинку стула.
— Потому что правила одни и те же шестой год. Они заранее знают, что будет. Знакомство, свидание, выбор. Уже приходят с заготовками.
— И что предлагаешь? — спросил Влад.
— Менять условия. Чтобы нельзя было отрепетировать.
Вера вытащила лист из середины папки и положила перед собой.
— Вот, например. Тридцать лет, разведена. В анкете всё прекрасно: готова к новым отношениям, прошлое отпустила. На интервью сорок минут говорила о бывшем. Он ушёл к её подруге.
— И? — спросила Айя.
— У неё уже есть история. Не нужно вытаскивать из неё признание в первом выпуске.
Вера перелистнула несколько страниц и нашла мужскую анкету.
— Этот на него похож. Не копия, но типаж тот же. Можно поставить их в пару на первое задание.
Костя придвинул фотографии поближе.
— Думаешь, сработает?
— Проверим.
— Что именно? — спросила Айя. — Понравится он ей или она начнёт от него шарахаться?
— Для начала — будет ли реакция.
Айя положила ладонь на женскую анкету, закрыв фотографию.
— А если не будет?
Вера наконец посмотрела на неё.
— Будем работать дальше.
— Сведём его с другой? С той, которая напоминает её подругу?
— Я этого не говорила.
— Но это следующий шаг.
Марина взяла свой стакан, обнаружила, что он пустой, и поставила обратно. Несколько секунд никто не говорил.
— У нас есть психолог, — сказал Лёша.
— Он будет помогать ей или нам? — спросила Айя.
— Она совершеннолетний человек. Прочитала договор. Знает, куда идёт.
— Она думает, что идёт знакомиться с мужчинами. А мы уже обсуждаем, как заново устроить ей развод.
Вера закрыла ручку колпачком.
— Айя, ты сама только что сказала, что не хочешь правильных ответов. Но когда человек перестаёт отвечать правильно, не обязательно получается что-то приятное.
— Я не прошу делать всем приятно. Я спрашиваю, зачем заранее бить туда, где больно.
— Потому что иначе они две недели рассказывают про путешествия, — сказал Лёша. — Мы вернулись к началу.
Айя убрала ладонь с фотографии. Под пальцами остался тёплый участок бумаги.
Влад всё это время слушал, слегка повернувшись к Вере. Теперь развернул кресло к Айе.
— Хорошо. Ты против этой пары?
— Я против того, зачем мы её делаем.
— Предложи другое.
Она посмотрела на анкеты. Взять людей, которым действительно есть что сказать. Дать им время. Не подсказывать заранее, кого выбирать и на кого обижаться. Всё это она уже произносила на совещаниях — в прошлом сезоне, в позапрошлом. Потом начинались съёмки, кто-нибудь проваливал разговор, кто-нибудь отказывался выходить из комнаты, и в наушнике звучало: «Спроси про бывшего. Сейчас».
— Нам нужен другой отбор, — сказала она.
Марина опустила глаза в папку.
— До премьеры неделя, — напомнил Влад. — Этих людей уже утвердили.
— Значит, обсуждать нечего?
— Обсуждать можно. Но работать всё равно придётся с ними. И вопросы им будешь задавать ты.
Он говорил спокойно. От этого хотелось возразить ещё резче.
— Ты — та, кому они верят, — продолжил Влад. — Если ты заранее считаешь всё происходящее обманом, это будет видно. Мне нужно понимать, что ты готова вести этот сезон.
Айя услышала не «этот сезон», а «ты».
Он мог найти другую ведущую. Не за неделю, наверное. Хотя за неделю тоже мог. Она знала людей, которые согласились бы приехать сегодня.
— Готова, — сказала она.
Влад задержал на ней взгляд.
— Тогда работаем. Вера, варианты пар пришли мне до вечера. Марина, записи интервью — Айе.
Стулья заскрипели почти одновременно. Костя забрал у Лёши ручку, которую тот успел сунуть себе в карман. Вера проверила телефон. Марина у двери оглянулась на Айю, словно собиралась что-то сказать, но пропустила Веру вперёд и вышла следом.
Айя убрала в сумку блокнот и свою папку. Ноутбук не помещался; пришлось вынуть всё и сложить заново.
Три года актёрской школы. Этюды, сценическое движение, Чехов, Шекспир. Она хотела играть Гамлета и вполне серьёзно спорила с преподавателем, почему не должна отказываться от роли из-за того, что она женщина. Потом ещё четыре года на продюсерском. Ей хотелось самой решать, что делать и с кем.
Теперь она даже не сказала: «Я подумаю».
Молния на сумке наконец сошлась. Айя перекинула ремень через плечо и направилась к двери.
— Айя.
Она остановилась, но не обернулась. За неплотно прикрытой дверью кто-то смеялся.
Влад подошёл и коснулся её локтя.
— Посмотри на меня.
Она повернулась. С такого расстояния было видно, что он тоже плохо спал: под глазами залегли тени.
Ей хотелось спросить, почему он только что разговаривал с ней так. И почему теперь стоял настолько близко, будто между ними не было ни стола, ни остальных, ни её поспешного «готова».
Он наклонился, но не поцеловал сразу. Айя сама потянулась к нему.
Ремень сумки соскользнул с плеча. Она подхватила его, не отстраняясь, и опустила сумку на пол.
Вчера он целовал её так, что она потом не могла вспомнить, кто первым прикоснулся к кому. Сейчас медленно, почти осторожно. Айя держала его за рубашку и чувствовала под пальцами тепло.
— Я скучала, — сказала она.
Не собиралась говорить. Получилось прежде, чем успела остановить себя.
— Люблю, когда ты в красном.
Он коснулся губами её виска. Она закрыла глаза, а когда он отстранился, удержала его за руку.
Влад посмотрел на дверь, прикрыл её и повернул ключ. Айя ждала, стоя у стола. Когда он вернулся, притянула его к себе.
Под её ладонью смялась чья-то анкета. Она отодвинула бумаги, освобождая место, но задела оставленную Мариной папку. Та упала, и листы рассыпались по полу.
Ни один из них не наклонился их собрать.
Потом они лежали у стола на жёстком ковровом покрытии. Айя устроила голову у него на плече; его ладонь лежала у неё между лопаток. Где-то в коридоре прогремела тележка. Она прислушалась к удаляющимся колёсам.
Вчера ей казалось, что после признания всё должно стать другим. Сегодня они были здесь, за запертой дверью, а через несколько минут нужно будет выйти и поздороваться с теми, кто возил тележку.
Она приподняла голову. Влад смотрел в потолок. Дыхание уже выровнялось, лицо было спокойным.
— Ты когда-нибудь думал уйти? — спросила она. — От неё.
Его ладонь перестала двигаться по её спине.
Айя ждала. Сначала ей хотелось помочь ему, добавить: «Я не прошу тебя сейчас решать». Потом захотелось забрать вопрос обратно.
— И да, и нет, — сказал он наконец. — Это сложнее, чем кажется.
Она опустила глаза на его грудь. У ворота рубашки торчала нитка. Айя зацепила её ногтем и отпустила.
— Но если ты хочешь, — сказал он, — уйду.
Она снова посмотрела на него. Он всё ещё смотрел в потолок.
Ночью у неё были готовы ответы на всё: где он будет жить, как часто сможет видеть детей, почему им необязательно страдать. Теперь можно было сказать одно слово.
— Влад…
Он повернул голову.
Айя не договорила. Села, нашла платье и потянула его к себе. К ткани прилип уголок анкеты; она сняла лист и положила рядом с остальными.
Одеваться было неудобно. Подол перекрутился, пришлось расправлять его на бёдрах. Молния дошла до середины спины и застряла.
Айя дёрнула ещё раз.
— Подожди, — сказал Влад.
Он поднялся и встал сзади. Она отпустила бегунок. Влад осторожно высвободил ткань, застегнул платье и провёл ладонью по её спине.
Айя чуть подалась навстречу его руке, но он уже отступил.
Она под
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

