Эмили

Алина Галонская

Эмили

Глава 1

13 июля 1815 года, Ирландия. Семнадцатилетняя Эмили, как обычно, слонялась без дела – в то время как её сестра Анна выполняла все обязанности по дому, обязанности, которые с двенадцати лет, с того возраста, когда смерть, безжалостно вырвав из их жизней родителей, оставила Анну и её сестру сиротами, легли на их хрупкие плечи. С тех пор их воспитанием занималась тётка, сестра отца, женщина суровая и непреклонная, и детство их, увы, лишённое материнской ласки и отцовской защиты, не было похоже на сказку. Год назад и её не стало – тогда Анна, словно повзрослевшая в одночасье, приняв на себя бремя главы осиротевшей семьи, взяла в свои руки нити их общей судьбы, нити, сотканные из долга и лишений.

– Эмили! – вскрикнула Анна, и в голосе её звучала усталая досада. – Ты снова оставила муку незакрытой, и теперь там, в этом забытом мешке, кишат жуки!

– Я просто задумалась на секунду, вот и забыла, – весело, без тени раскаяния, ответила Эмили.

– Который раз одно и то же! – воскликнула сестра, и её слова повисли в воздухе тяжёлым укором. – Ты ведь понимаешь, что денег, этих жалких грошей, очень мало, Эми.

Но Эмили уже не слушала и, сорвавшись с места, помчалась со двора на главную площадь Дублина, площадь, которая находилась совсем близко к их дому, маня её звуками другой, свободной жизни. На площади два раза в неделю, подобно маленькому чуду, играли музыканты, и именно из-за них, а точнее – из-за одного, Эми и приходила туда, чтобы, затаив дыхание, послушать своего возлюбленного – Томаса. Высокий, грациозный скрипач, волосы его, тёмные и насыщенные, напоминали дорогое вино с коричневым отливом. Глаза – ярко-серые, пронзительные, словно драгоценные бриллианты, те самые, которые она видела только на пожелтевших страницах книги. А в его улыбке, лучистой и открытой, было столько тепла и искренности, что она казалась почти осязаемой, почти физическим теплом. Ещё одна особенность, которую Эмили считала невероятно очаровательной, – его заикание, это милое, сбивчивое прерывание речи. Сама же она, погружённая в свои мысли, никак не могла понять, что он, такой прекрасный, нашёл в ней – в простой, неприметной и, казалось бы, ничем не выделяющейся девушке.

Всё началось два года назад: прогуливаясь по рынку в поисках моркови, Эми, как обычно, пребывая на своей волне, напевала себе под нос любимую мелодию, ту самую, что была ненароком услышана в одной из городских забегаловок, и, не глядя по сторонам, врезалась в спину пожилой женщины.

– Ох, прошу простить меня! – прощебетала Эми, подобрав рассыпавшийся картофель. – Вот, ваш картофель, возьмите, пожалуйста.

– Ничего, милая, бывает, – мягко ответила горожанка, и в её глазах не было раздражения.

– Может быть, вам помочь донести эти продукты до дома? – предложила девушка, чувствуя внезапный порыв.

– Ну, помоги, помоги, дитя моё, – улыбаясь, уже с лёгкой надеждой ответила женщина.

И они побрели, медленно и неспешно, до самой окраины города, и по пути Мона – так звали женщину – прорвав, наконец, плотину многолетнего молчания, начала свою неспешную исповедь о жизни, о жизни, которая в свои пятьдесят восемь лет оставила её одну, вдовствующей тенью среди некогда ярких, а теперь потускневших воспоминаний. Дети, обременённые своими заботами, лишь изредка навещали родную мать, а ей, этой одинокой душе, так отчаянно хотелось хотя бы один день, один день подлинной, душевной близости. Оказывается, она когда-то хорошо общалась с покойной матерью девушек и всячески, чем могла, ей помогала. Эми слушала, внимательно вникая в каждое слово, каждую интонацию, чтобы потом, вечером, во всех подробностях пересказать всё услышанное сестре и обсудить, как это водилось между ними, вдоль и поперёк.

Проводив женщину до самого её порога, та, в благодарность за компанию и участие, в подарок отдала маленький, но на удивление увесистый гребень. Он был старинным, украшенным искусной россыпью сверкающих, переливающихся жёлтым светом камней, очень похожих на топазы. Эми, смущённо поблагодарив свою новую знакомую, отправилась домой, вновь напевая ту самую, теперь, уже, словно счастливую мелодию. Наступал вечер; солнце, завершая свой путь, зашло за горизонт, и лишь пара последних, упрямых лучей едва освещала сгущающиеся сумерки вокруг. Пройдя всего несколько шагов по пустеющей улице, она внезапно, сквозь привычный шум города, услышала жалобный, прерывистый и до ужаса тихий крик о помощи. Осторожно ступая, стараясь не создавать шума и не привлекать лишнего внимания, она заглянула в тёмный переулок – и увидела смутный силуэт, а рядом с ним, на брусчатке, лежал дорогой, изящный футляр для скрипки. Девушка сорвалась с места, как подкошенная, несясь, не раздумывая, на этот истошный, полный немой боли вой юноши, который, лежа в багровой, растущей луже, судорожно, из последних сил прижимал к себе скрипку, будто пытаясь прикрыть её, своё сокровище, от неминуемой гибели, – а на его тонкой, бледной шее алела, словно кощунственная гримаса, вырезанная кем-то кровавая улыбка. Недолго думая, почти на автомате, Эми достала из своей корзинки, где мирно лежала морковь, чистый хлопковый платок и, аккуратно, стараясь не причинить ещё больше боли, перевязав повреждённое, кровоточащее место, принялась, тихо называя его по имени, приводить в чувства этого пострадавшего, незнакомого и такого знакомого парня. «На вид ему около двадцати, должен справиться», – подумала Эмили.

Конечно, вот продолжение текста в более сложном литературном стиле.

– Эй, мистер, откройте глаза, – прошептала она тихо. Её голос, подобный шелесту листьев, был едва слышен, а пальцы, легко, словно касание мотылька, гладили его по бледным, холодным щекам.

Молодой человек, преодолевая свинцовую тяжесть небытия, с большим трудом приоткрыл веки, и образ спасительницы, смутный и дымчатый в наступающих сумерках, на миг запечатлелся в его потускневшем взоре. Но через мгновение, не в силах удержать хрупкую нить сознания, он снова утонул, словно камень, в пучине кромешной, всепоглощающей тьмы. И Эми, с криком, застывшим ледяным комком в горле, выбежала на улицу, отчаянно ища помощи и спасения в этом внезапно опустевшем мире.

На её сбивчивый, полный ужаса зов откликнулся грузный, широкоплечий мужчина, в чьих спокойных и глубоких глазах читалась недюжинная сила духа и опыт. Выслушав её путаный, обрывистый рассказ, он, не проронив ни слова, молча и бережно, как ребёнка, поднял бесчувственное тело юноши и, неся эту ношу с удивительной аккуратностью, донёс его до скромного дома сестёр.

– Господи, от тебя каждый день только и появляются всё новые и новые проблемы, – закатывая глаза к потолку, произнесла Анна, и в её голосе звучала привычная усталая досада.

И пусть она и причитала, ворча себе под нос, руки её, привычные к труду и заботе, не знали ни минуты покоя в хлопотах о незнакомом юноше, обтирая его лоб, меняя повязки, поправляя одеяло.

Прошли сутки, полные тревожного ожидания, и сквозь невнятное, хриплое мычание девушки наконец поняли, что его имя – Томас. Эмили проводила с ним всё своё время, часами сидя у изголовья и рассматривая его бледное, словно высеченное из мрамора лицо: оно было безупречно и нежно в своём покое, как тончайшие лепестки тысячелистника. Пара долгих дней мучительной борьбы между жизнью и смертью – и вот он уже, слабый, но живой, мог сидеть, опершись на подушки, однако каждое слово, с трудом произносимое из его пересохших уст, отзывалось в измученном теле жгучей, рвущей болью. И рана его, к всеобщему изумлению и счастью, затягивалась с невероятной, почти сверхъестественной быстротой, словно сама жизнь, упрямая и сильная, вселилась в Томаса, отвоевывая его у тени. Эми читала ему, медленно и внятно, свою скромную коллекцию научных книг о природе, о птицах и звёздах, а он, не слушая слов, следил за каждым движением её губ, за игрой света на её ресницах, и слабая улыбка трогала уголок его губ. К его глазам, таким ярко-серым, постепенно возвращался живой, осмысленный блеск, и со временем, набираясь сил, он стал больше и больше говорить, заполняя тишину комнаты обрывистыми фразами.

– Эмили, я… я хотел бы рассказать вам, что же тогда случилось, – сказал он однажды, когда боль отступила достаточно, чтобы говорить связно.

– Я вас слушаю, Томас, – ответила она, придвигаясь ближе и кладя свою руку поверх его ладони.

– Как обычно, в пятницу, ровно в два часа дня, я выступал на площади со своими произведениями, – начал он, и голос его был тих, но твёрд. – Люди ликовали, а ноги, сами собой, пускались в пляс, а те, кто уже знал мои творения, вторили каждому слову, каждому взмаху смычка. В тот день я представил публике мою новую композицию, рождённую из самого сердца. С каждой минутой людской поток становился всё больше, плотнее, а в их глазах, обращённых на меня, я видел искреннее восхищение, которое, как вино, подпитывало моё вдохновение, заставляя играть с ещё большим жаром. Вдруг, раздвигая толпу, влетели двое хмельных, грозных мужчин и кинулись прямо в мою сторону, но я, отпрыгнув, смог увернуться от их первых неловких захватов.

И один из них, тот, что был старше, кричит мне, и голос его ревел, как у раненого зверя: «Ты, дьявол, я знал, что всё не так просто, колдун окаянный! Ты убил мою жену, отнял её у детей!».

А я был знаком с ним, приходил не раз играть для его двоих малышей и для неё, для его жены, такой же тихой и улыбчивой.

Он стал махать в воздухе длинным, грязным ножом, крича, захлёбываясь яростью и горем: «Дьявол, убийца! Ты и твоя проклятая, дьявольская скрипка!».

Мужчина этот был уверен, что моя музыка, эти мелодии, отравили его жену, а на самом деле она просто простудилась, болезнь её не отпускала, и не смогла она вылечиться, угасла как свечка. Но разум его, помутнённый от утраты любимой, уже не видел разницы между правдой и бредом.

Я побежал, бросился с площади, сердце колотилось, как птица в клетке, но второй его товарищ, более молодой и проворный, нагнал меня в глухом, тёмном закоулке. Я защищался, подняв как щит свою скрипку, пытался отбиться, оттолкнуть его, но он был силён, жесток и ловок. И тогда нож, холодный, как лёд, полоснул по моей шее, обжигая не болью сначала, а именно этим пронизывающим холодом стали. И мир… мир сразу погас, рухнул куда-то вниз, в бездну, тело пронзила дикая, невыносимая агония, и в глазах, вместо света, разлилась густая, непроглядная чернота. Спустя некоторое время – не знаю, сколько прошло – я очнулся, чувствуя лишь леденящую слабость и этот ужасный холод, и стал звать на помощь, но голос мой был слабее писка мыши. И вдруг… я почувствовал тёплые, нежные руки на своём лице, открыл глаза – и увидел вас… мою спасительницу, девушку с длинными светлыми волосами, распущенными как сияние, и ярко-оранжевыми, словно апельсин, губами. Ваши глаза в тот миг светились таким внутренним светом, что я подумал, уже почти не сознавая: вот и пришёл, наконец, прекрасный ангел, чтобы забрать мою душу.

Так прошёл месяц, целый месяц, за который Томас и Эмили, связанные сначала только этим чудом спасения, неумолимо сблизились, день ото дня открывая друг в друге новые глубины, и вскоре стало ясно – они были влюблены, безнадёжно и счастливо.

И вот уже два года, как пламя их любви, разгоревшись тогда в маленькой комнатке, не угасало ни на секунду, не меркло ни в дождь, ни в стужу. Эмили, сияя, как всегда, принесла с собой на площадь, где теперь играл только её Томас, небольшую корзинку с ещё тёплыми печёными булками и кувшином свежего молока, чтобы вместе, как это стало их традицией, скрасить этот солнечный день.

– Томас, Томас, иди скорее сюда, – позвала она, махая рукой, – смотри, что я для нас припасла!

– Прекрасно, моя дорогая, – ответил он, аккуратно укладывая скрипку в футляр. – А может быть, сходим к озеру, к нашему озеру? Мы там так давно, целую вечность, не были. Вдруг, наконец, зацвёл вереск? – спросил Томас, и в его глазах плескалась весёлая искорка.