Алик Затируха.

Искатели сокровищ



скачать книгу бесплатно

Ему очень хотелось письменно выматерить и сексологию, и ее автора, и «благодарного читателя», и весь коллектив книжного магазина, но он не только удержался от этого, но, даже подумав, густо закрасил пастой слово «вонючего». Пусть все видят, что можно оставаться культурным человеком, и не читая «Введение в сексологию».

«Нас не я один такой» еще больше встревожило впечатлительную Зинаиду Николаевну. Она с обидой спросила у старика, уже уходящего из магазина:

– Мы, что ли, во всем виноваты, по-вашему?

– Придет время – разберемся! – громко пообещал он, отпихивая здоровой ногой дверь на улицу.

Постукивая палочкой по тротуару, выговаривая вполголоса все то, что по цензурным соображениям не вписал в «Книгу жалоб и предложений», старик пошел к троллейбусной остановке, где еще раз убедился, что без великого Сталина не стало в государстве хозяйского глаза.

Ожидающих троллейбуса все прибывало. Молоденькая девушка с собакой на поводке робко жалась поближе к месту посадки. «Сидеть, Пушок! Веди себя хорошо. И в троллейбусе будь воспитанным мальчиком!» – за строгими наказами четвероногому товарищу она прятала свое смущение: вы уж простите нас, граждане, но нам с Пушком тоже очень-очень надо ехать.

– Собак-паразитов развели – не пройти! – грозно посмотрел на Пушка старик. – Не успеют кустик где-нибудь посадить, а они со своими кобелями уже в очереди около него стоят – обгадить спешат!

– Правильно говорите, мужчина, правильно! – обрадовано повернулась к нему пожилая женщина. – Собак становится все больше, а троллейбусов – все меньше.

– При Сталине такого бардака не было, – продолжал испепелять взглядом Пушка старик. – При нем все было на своем месте – и человек, и собака, и троллейбус.

– Правильно-правильно! При нем порядка куда больше было, чем сейчас.

– На зоне или на границе – живи. Там от тебя польза есть для государства, – вразумлял дружелюбно виляющего хвостом молодого кобелька старина. – А в городе тебе нечего делать. Для чего нужны в городе твой лай и беготня? Какая от них польза? В городе ты только гадишь и народ обжираешь!

– Правильно, мужчина! Правильно говорите! Тут людям местов не хватает, а они взяли моду еще и собак в общественном транспорте возить!

Готовая заплакать девушка и дармоед Пушок отошли в сторонку, пропуская подходящий троллейбус.

А старик все не унимался и тыкал палкой вслед увиливающему от службы на границе Пушку:

– Попробовал бы он при Сталине наложить где не положено. Сразу бы на мыло!..

– Правильно-правильно! – одобряла строгие меры женщина, помогая ему подняться в троллейбус, а гневным взглядом своим на девушку давала понять, что с хозяевами собак-тунеядцев тоже бы не мешало поступать вот так – «на мыло».

В троллейбусе они сидели рядом. Он часто говорил: «Попробовали бы они при нем…» – она тут же согласно кивала головой: «Правильно говорите, правильно…»

Расставались друзьями. Она поддержала его уверенность в том, что, руководи сейчас страной великий Сталин, то всем «благодарным читателям» «Введения в сексологию» не избежать Колымы, а ее автора хозяевам городских собак пришлось бы пропустить на мыловаренную фабрику без очереди… Он, в свою очередь, по-джентльменски согласился с ее предложением: всех пойманных в общественных местах и на транспорте девок в мини-юбках свозить на площадь Лядова к студенческим общежитием – рассадникам распущенности – и там, при всем честном народе, воспитывать их вожжами.


…В это время радиожурналист Рувинский уже звонил в дверь коммуналки, где проживал старик.

«Поезжай, Саша, – сказал ему редактор. – Вдруг, Попка у этого дядечки действительно выдает что-то занятное… Помнится, года три тому назад мы уже рассказывали в эфире об одном домашнем попугае.

Его коньком был прогноз погоды. Правда, всегда один и тот же: «Сегодня ожидается минус пятьдесят пять. Открыты все городские пляжи. Добро пожаловать!»

Дверь в коммунальную квартиру Рувинскому открыла молодая женщина.

Поздоровавшись и представившись, он спросил:

– А Николай Егорович Голубев дома?

– Сейчас возвратится, куда денется. Говорил, что ждет вас. Наверное, опять с кем-нибудь из-за своего Сталина сцепился… Проходите, посидите пока на кухне.

– Что, Николай Егорович – большой почитатель Иосифа Виссарионовича? – спросил Рувинский у соседки Голубева, проходя на кухню.

– Ещё какой почитатель!

На стене кухни, рядом, висели два больших портрета Сталина. На первом он – в литом маршальском мундире, на втором – в простой шинели.

На кухонном столике Голубева стоял бюстик генералиссимуса. Рядом валялась только что отлетавшая свой недолгий век муха.

– …И мне уже несколько раз портреты дарил. Откуда он их только достает, вроде не продают их в магазинах… Один-то я взяла, а для других, говорю ему, места нет. И то целую нотацию прочитал: я Сталина не помню, поэтому не знаю, как при нем все хорошо было… Я с ним не связываюсь. Боюсь. Сразу начинает из себя выходить, если к Сталину равнодушие или неуважение проявишь… Соседу по лестничной площадке, Сергею Ивановичу, тоже пытался всучить портрет Сталина. А Сергей Иванович не взял. Говорит: «Второго такого душегуба, как товарищ Сталин, земля не скоро еще родит». Эх, и разорался тогда на весь дом Егорыч! Мой сынишка, Павлик, видел, как он потом Сергею Ивановичу газеты в почтовом ящике поджигал… Кажется, он до пенсии где-то на Севере в карауле служил.

– Да, многим из поколения Николая Егоровича без вождя как-то сиротливо живется на белом свете, – сказал Рувинский, поглядывая на часы.

На кухню с любопытством заглянул маленький Павлик.

– Купила недавно ему орехов, – кивнула в сторону сына мать, – недосмотрела за ним, стал он их колоть вот этим, – она показала на монумент при павшей мухе. – Так Егорыч сначала напугал мальчика до слез: мол, при Сталине ему за такие дела вмиг впаяли бы лет пятнадцать строгача с полной конфискацией, и тут же говорит ребенку, что ни одна мамка на свете не любит своих детей так, как любил всех детей на планете Иосиф Виссарионович Сталин… Ну, скажите, разве не дурак?.. – молодая женщина не удержалась выразить, наконец, перед гостем свои искренние чувства к соседу.

В это время стал слышен звук открываемой входной двери и недовольный голос: «Попробовали бы они при нем так насвинячить в подъезде!..»

Рувинский вышел из кухни и бодро сказал:

– Ну, здравствуйте, Николай Егорович, здравствуйте! Я – с городского радио. Александр Рувинский. Ваши настойчивые приглашения убедили нас…

– Сколько уж раз просил приехать, – не очень гостеприимно ворчал Николай Егорович, снимая в передней обувь. – Везде сейчас невнимание к простому человеку.

– Вы уж простите нас, Николай Егорович, но повод… Птица, пусть, даже что-то говорящая… Согласитесь, в наше время есть и более актуальные темы для радиопередач, – примиряюще сказал Рувинский.

– Смотря, что она говорит, – возразил Николай Егорович. – Проходите ко мне в комнату.

Первым чувством человека, впервые оказавшегося в комнате Николая Егоровича Голубева, было удивление – как много здесь Сталина!

Вот так рачительный огородник не оставит на своем участке и клочка незасеянной землицы, как Николай Егорович не оставил на своих стенах и малой проплешины без изображения товарища Сталина.

Товарищ Сталин в Кремле. На мавзолее. На крейсере. В Первой конной армии. На аэродроме… С Лениным. С Горьким. С Кировым. С Фрунзе. С Ворошиловым… С рабочими. С колхозниками. С женщинами Востока. С героями-летчиками. С папанинцами. С мичуринцами. Со стахановцами. С пионерами… В анфас. В профиль. В три четверти. В полный рост и по пояс. В сапогах и ботинках. С трубкой и без трубки. В военной форме и в цивильном…

На столе стоял бюст Сталина такой величины и веса, которым уже не то что орехи колоть, а, привязавши вместо чугунной бабы к тросу, старые постройки можно крушить.

Много было товарища Сталина в маленькой комнатенке ветерана.

– Ну, показывайте свое сокровище, Николай Егорович, – приступил к делу журналист.

На столе, рядом с бюстом, стояла большая птичья клетка, покрытая темным чехлом. Николай Егорович снял его. В клетке сидел крупный черный ворон.

– Ого! – удивился Рувинский. – Не ожидал… Да, славный птах. Послушаем-послушаем. Ворон – птица мудрая, вздор всякий болтать, наверное, не станет, – радиожурналист приготовил микрофон и магнитофон.

Николай Егорович взял в руки небольшой резиновый хлыстик, щелкнул им по столу и резко скомандовал:

– Голос, Рекс!

Птица по имени Рекс, похоже, не была расположена давать сегодня представление. Ворон молчал:

Николай Егорович просунул хлыст в клетку:

– Голос, Рекс! Голос, кому говорю!

Рекс, увертываясь от плетки, вдруг внятно пролаял.

Сдерживая улыбку, Рувинский заметил:

– По кличке и песни у вашего Рекса. Надеюсь, это не весь его репертуар!

Тон замечания и выражение лица журналиста задели хозяина ворона.

– Не надо сразу придираться. И человек может невпопад сказать… Это он у Тайги нахватался. Я его с последнего места службы привез. Там он в одной клетке с караульной собакой жил, вот и не отвыкнет никак от лая. Иной раз так разгавкается, что соседка опять бежит жаловаться – мешает сыну уроки учить. А ему, учись не учись, по нему зона плачет… Рекс, скотина, другой голос!

Рекс, потоптавшись по клетке, снова коротко гавкнул, но тут же издал какие-то другие звуки. Укротителя они удовлетворили. Голубев вопросительно посмотрел на журналиста.

Рувинский пожал плечами:

– Простите, Николай Егорович, но я ничего не разобрал. Уверен, что и радиослушатели не поймут. Давайте попробуем еще раз.

Рекс, лениво погавкивая, снова некоторое время увертывался от карательных манипуляций своего хозяина, а потом… Конечно, это было что-то сильно отличное от собачьей брехни. Но что?

Рувинский уже виновато смотрел на Голубева.

– «У караула украли карабины»? – предположил он.

Николай Егорович недовольно поморщился.

– Тогда… Что-то про каракуль или Каракалпакию?

– Он сказал: «Слава товарищу Сталину!» – отчеканил каждое слово Николай Егорович. В глазах его была обида.

– Вот как…

– Если бы он славил сегодняшних руководителей, вы бы сразу все расслышали.

– Да право же, Николай Егорович, – ну ни слова не понял! Какие уж тут могут быть придирки к политическому содержанию?

– Я понимаю, соседка понимает, а вы почему-то не понимаете…

Рувинский не стал говорить, что в нелёгком коммунальном житье-бытье соседка Голубева, вероятно, придерживается упаднической позиции «непротивление злу». Он лишь коротко заметил:

– Возможно, Рекс сегодня просто не в лучшей форме?

– Даже если он научится произносить имя Иосифа Виссарионовича Сталина лучше всех ваших дикторов, вы все равно не дадите ничего сказать ему на вашем радио, – махнул рукой Николай Егорович.

– И то верно, – не спорил с этим Рувинский. – Насколько я понимаю, установка на этот счет сейчас такая: лучше о Сталине вовсе ничего не говорить. Ну а когда от этого никуда не деться, то говорить без эмоций.

– Подлая установка! – Николай Егорович что есть силы ударил воспитательным хлыстом по столу, и Рекс, подлой установке вопреки, тут же громко повторил свою здравицу.

– Подлая! Народ любит Сталина, и никто не имеет права замалчивать эту всенародную любовь!

– Народ – он разный, Николай Егорович. Миллионы и миллионы могут возразить вам.

– Вот и плохо, что народ разным стал. Потому и гниль всякая в нем заводится. А при Сталине весь народ как монолит был! К такому ни одна зараза – ни своя, ни заморская, не пристанет. А кто хотел быть «разным» – марш на зону и скули там на нарах!

– И все-таки согласитесь, Николай Егорович, – трудно с умилением вспоминать о деспотизме, давайте назовем вещи своими именами.

– Нет, не давайте! Нет, не назовем!.. Деспотизм! Придумают словечко и давай им народ пугать. Вождь! Вождь он нам был! Был и останется великим вождем на все времена. И плевать мы хотели на все установки!..

Голубев, прихрамывая, зашагал по комнате, громя подлые установки…

Рувинский еще раз внимательно оглядел настенную сталиниану. Самым примечательным экспонатом в ней было большое халтурное полотно над кроваткой ветерана. На таких обычно чинно плавают в ухоженном городском пруду гуси-лебеди, или парочка влюбленных оленей в лесу прислушивается, не подкрадывается ли к ним браконьер.

И здесь тоже был Сталин. В такой же скромной бурке, как и окружающие его чабаны. Ветерок с окрестных гор чуть отгибал ее полы, показывая хорошо начищенный сапог. Аксакал с мудрым морщинистым лицом, вытянув руку с посохом, показывал вождю нескончаемые отары овец, выращенных благодаря отеческой заботе самого великого в истории человечества чабана. Овцы шли правильным строем и ни одна не воротила морды от товарища Сталина. Он удовлетворенно пыхтел трубкой.

При продолжительном вглядывании в картину начинало явственно слышаться молодецкое овечье «Ура-а-аа!», которое тут же подхватывали рабочие, колхозники, стахановцы, женщины Востока, Буденный с Ворошиловым и даже несколько смущенный своим участием в этом хоре Алексей Максимович Пешков.

– …Нас не я один такой, не думайте! – закончил Николай Егорович свой горячий монолог, который Рувинский пропустил мимо ушей

Ему пора было ретироваться. По взглядам на него хозяина можно было догадаться, что тот уже относит его к той испорченной без вождя части народа, которая уже и не народ вовсе, а лишь очередники в исправительную зону.

– Так что продолжайте дрессировку, Николай Егорович. Лучше научите Рекса чему-нибудь политически нейтральному, курьезному… А птица у вас, что и говорить, – всем птицам птица! – подслащивал журналист горечь неудавшегося визита.

– Всяких пижонов-попугаев держать никогда не стану! – сердито говорил ему вслед Николай Егорович. – И пока жив буду…

Он так и не смог до ухода Рувинского из квартиры сформулировать свое кредо дрессировщика. Но и так было понятно, что до пустой болтовни о погоде они с Рексом никогда не опустятся. Ни хозяин, ни воспитанный в клетке сторожевой собаки ворон никогда не забудут лучшего друга караульных.


…Богатым на события выдался этот денек у Николая Егоровича Голубева. Не успел он закрыть дверь за Рувинским, как пришлось открывать ее новому гостю.

Мать будущего каторжанина Павлика, как бы невзначай оказавшаяся в этот момент в прихожей, заметила, с каким необычным почтением встретил ее сосед мужчину, сразу показавшего ему какой-то документ. Но как она ни прислушивалась, а ничего из того, о чем говорили в комнате Голубева, не расслышала. Николай Егорович был тих как никогда. Провожая гостя, был взволнован и подобострастен. А на самом, пороге спросил его:

– Скажите, пожалуйста, товарищ майор, а как сейчас к Иосифу Виссарионовичу Сталину в московских органах относятся?

– Как положено, – сухо ответил московский гость.


… – Значит, о встрече ветеранов девятого мая тот человек узнал от Голубева?

– Да, товарищ генерал. Незадолго до нее он звонил в Горький по межгороду. А когда Голубев сказал ему о предстоящем свидании однополчан в парке Горького, звонивший отложил все свои вопросы до нее.

– Не простой у нас противник, правда, Владимир Кузьмич? Откуда, например, он знает, что Голубев – сослуживец Зарецкого? И как смог найти его координаты в другом городе?

– Вот и я об этом думаю, товарищ генерал. Ведь для этого необходимо иметь какой-то доступ к соответствующему аппарату для таких поисков. Давние события, далекие города, не раз менявшие место жительства люди…

– А еще лучше – самому находиться внутри этого аппарата… Кого еще, кроме нас, та передача «Немецкой волны» могла подтолкнуть к таким активным поискам сокровищ «Красного алмаза»? Кому еще книга Зарецкого могла послужить путеводителем в этих поисках?

– Наверное, в первую очередь, – всем бывшим сослуживцам Зарецкого. И тем, кто вместе с ним прятал сейф, и тем, кто услышал о том давнем событии только сейчас.

– Если слушателем этих передач был кто-то из солдат Зарецкого, перевозивших и прятавших сейф, то ему никого и ни о чем спрашивать не надо. А вот если этим слушателем был кто-то из других бывших сослуживцев Зарецкого… Сможет ли он так поставить вопросы, как ставил их тот человек в парке Горького? Заметьте, Владимир Кузьмич, в книге Зарецкого точной даты события нет. И нет там ни единого слова о том, в какой, так сказать, таре находились драгоценности. Бывший сослуживец Зарецкого, непосредственно не участвовавший в их утаивании, свои вопросы может поставить только так: «Где-то?» «Когда-то?», «В чем-то?» А вот наш таинственный незнакомец точно знает – когда и в чем прятали сокровища «Красного алмаза». Он, как и мы, не знает только – где? И, как и мы, ищет того, кто это знает… Значит, Голубев лишь повторил то, что мы уже знаем от Подшивалова?

– Кроме этого, Голубев заметил, что самым продолжительным у того человека был разговор с Бесединым.

– Ну, продолжительный и многообещающий для нас – не обязательно синонимы. И все-таки… Где живет Беседин – выяснили?

– В Саратове, товарищ генерал.

– Тогда – в Саратов, Владимир Кузьмич. Что такого наговорил девятого мая нашему противнику в парке Горького товарищ Беседин?

Глава XIII. Наш человек

…Когда Партизан понял, что в большом полиэтиленовом пакете находится высшая форма проявления человеческой щедрости – мозговые кости с изрядными шмотками мяса на них, он тут же долгим, признательным взглядом дал понять Диме Иванову, что простой стажер никогда бы не додумался привезти ему такой гостинец, и отныне он, Партизан, еще до выхода соответствующего приказа по экспедиции, намерен считать Диму Иванова полноправным уфологом – со всеми полагающимися этому высокому званию почитанием и послушанием.

Дима никогда не приезжал на полянку имени ХXV съезда без подарков для экспедиции. В этот раз, кроме щедрого угощения Партизану, подарками стали длинный-предлинный самодельный фонарь, мощным лучом которого можно было, пожалуй, шарить в воздушном пространстве сопредельных областей, и три килограмма свежайших пряников «Ночка».

– Дима, ты нас балуешь, – сказал я. – На сладкое мы не заработали. Нам нечем похвастать. За время твоего отсутствия никаких уфологических происшествий на полянке не случилось.

– Случилось астрономическое происшествие, – сообщил Моня. – Вася с помощью твоего телескопа обнаружил новую звездную туманность. Хочет по праву первооткрывателя дать ей имя Светлого Будущего. Как думаешь, Дима, астрономический сектор ЦК утвердит такое название? Как-то двусмысленно звучит – туманность Светлого Будущего. Правда?

Вася тут же доложил Диме о другом астрономическом происшествии:

– А Моня невооруженным глазом обнаружил новую черную дыру. По праву первооткрывателя намерен назвать ее дырой Антикоммунистического злопыхательства. Я думаю, что астрономический сектор ЦК утвердит это название без всяких проволочек. Никакой двусмысленности…

Перед Димой нам было очень неловко наводить тень на плетень. В редкие часы его присутствия на полянке мы сворачивали работу с аномальным грунтом. С тем большей готовностью подхватывали тему разговора, чем дальше она была от уфологии. Нарочито усердно бодались со светлым будущим и антикоммунистическим злопыхательством. Склоняли Диму к рассказам о его новых конструкторских задумках и горячо обсуждали их. Хотели расширить свои астрономические познания. С радостью и подолгу катались на его чудо-велосипеде… Редкие приезды Димы на полянку мы старались превратить в приятные дружеские посиделки, не обремененные уфологическими проблемами.

И в этот раз Дима был добродушен и улыбчив. Однако сразу стало заметно, что он чем-то обеспокоен. Каждый член экспедиции посчитал своим долгом поинтересоваться причиной его кручинушки.

Я, предположив, что Дима не находит каких-то важных составных частей для задуманного им ледокола, подробно объяснил, как добраться до очень перспективной в этом отношении свалки на берегу речки Чермянки в Бибиреве. Там на целую флотилию материала хватит.

Дима отшучивался.

Когда собрался уезжать, потрепал загривок Партизана и сказал:

– Если больше не приеду… Очень рад был, ребята, с вами познакомиться…

Я положил руку ему на плечо и попросил:

– Дима, да окажи ты нам доверие. Расскажи – что за неприятности у тебя приключились?

Немного помявшись, Дима сказал:

– Завтра меня будет судить товарищеский суд.

Казалось, даже Партизан несказанно удивился, услышав, что у какого-то товарищества накопились такие серьезные претензии к Диме Иванову.

Я спросил:

– И кто его организует?

– УЖКХ ЗИЛа – Управление жилищно-коммунального хозяйства. Бабин, его парторг, настоял.

– Ты не давал товарищу Бабину кататься на своем велосипеде? – предположил Моня.

Проступок Димы Иванова был другого рода.

Дима не только хорошо чувствовал металл и конструкции из него, не только отменно владел ножовкой, молотком, напильником, дрелью, но умел обращаться и с более деликатными инструментами и материалами – плакатными и редис-перьями, тушью, гуашью, ватманом, кисточкой… Со всеми теми причиндалами, которые необходимы для создания так называемого наглядного материала, – того убранства красных уголков и ленинских комнат всех советских общежитий и казарм, без которого эти помещения выглядят так же неприлично, как в некоторых краях дама без паранджи.

Мне, как давнему постояльцу многих общежитий, эти помещения и их убранство были хорошо знакомы.

Стратегический наглядный материал развешивается по стенам красных уголков надолго. Большой портрет основателя правящей и единственной в стране партии. Собранные в плакат фотопортреты членов и кандидатов в члены Политбюро во главе с Генсеком. Генсек и члены – в цветущем сорокалетнем возрасте, кандидаты – чуть постарше. Лозунг аршинными буквами во всю стену – «Партия торжественно провозглашает: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Исполненный буквицами поменьше призыв: «Учиться, учиться и еще раз учиться!» Плакат, на котором стоящие плечом друг к другу здоровенные малый и девица целят кулаками кому-то невидимому в глаз и обещают: «Если партия прикажет – комсомол ответит: «Есть!»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14