Городские байки

Алёна Зорина

Городские байки

Глава 1. Не впускай

Вы замерли.

Вечер был сырой, октябрьский, фонарь у подъезда мигнул пару раз и потух окончательно. Только красная лампочка домофона светилась, как глаз. Дядя Витя вышел из подъезда в старом свитере, с сигаретой в зубах. Дым шёл из ноздрей, будто он сам был печкой. Поймал меня за рукав – не больно, но так, что не вырвешься.

– Опять трезвоните по всем квартирам? – голос у него был хриплый, будто он неделю кашлял в подушку.

– Думаете, смешно? А если *Они* ответят? Он затянулся, посмотрел вверх, на тёмные окна, и начал говорить тихо-тихо, чтобы мы прижимались ближе.

– Никогда, никогда не открывайте домофон, если экран чёрный. Даже если голос – мамин. Особенно если мамин. В нашем районе «Серые» ходят. Это не люди. Это как плесень в подвалах, только живая. Рождаются там, где трубы текут круглый год. Кожа серая, рыхлая, как мокрый картон после дождя. Лица нет – просто гладкое место. Им нужна чужая жизнь. Твоя жизнь. Но сами войти они не могут. Им нужно приглашение. Одно нажатие кнопки – и всё.

Помните Антона из сорок пятой? Хороший был пацан, отличник, маме помогал. Сидел дома один, родители на работе. Вдруг – писк домофона. Берёт трубку. Экран домофона засветился. Чёрный. Полностью чёрный. Ни лица, ни света, ни даже стены подъезда. Просто мрак. А голос – мамин, точь-в-точь, усталый, но ласковый:

– Антоша, это я. Ключи забыла, сумки тяжёлые, открывай скорее, сынок.

Антон: – Мам, почему тебя не видно?

Короткий смех – точно мамин, когда она притворяется, что всё нормально:

– Лампочка опять перегорела, сынок. Ты же знаешь наш подъезд. Открывай, холодно мне.

Антон нажал кнопку. Пискнуло. Дверь внизу открылась. Экран не погас. Остался чёрным. Но теперь в этой черноте кто-то дышал. Тяжело. Влажно. Прямо в объектив. Стекло запотело изнутри. И в тумане проступил глаз. Один. Белый, без зрачка. Веко серое, как глина. Смотрит прямо в камеру. Прямо в Антона. Голос из трубки стал ниже, мокрее:

– Спасибо, что впустил… Теперь я знаю, как ты пахнешь.

Телефон в кармане завибрировал. «Мама» на экране. Настоящая. С улицы:

– Антон, я в пробке, через час буду. Ты поел? Дверь никому не открывай.

Антон бросил трубку домофона. Экран всё ещё горел. Глаз моргнул – медленно-медленно – и исчез.

Лифт поехал. Антон забился в ванную, защёлкнул замок, сидел на полу, зубами стучал. Слышал шаги по лестнице – шлёп… шлёп… шлёп… мокрые, тяжёлые, будто кто-то идёт босиком по сырому бетону. Слышал, как кто-то остановился у двери квартиры. Дышал. Ждал. Потом всё стихло. Родители пришли поздно.

Своими ключами открыли. Антон выскочил, плакал, рассказывал. Мама обняла. Папа пошёл проверять дверь. Сказал: – Никого. Пусто. Успокойся.

Ночью Антон проснулся от того, что на него смотрят. В углу комнаты стоял Серый. Высокий. Сгорбленный. Кожа свисала складками. Он наверное вошёл вместе с родителями – тенью прикинулся, когда папа дверь открывал. Подошёл к кровати. Нагнулся. Лица нет – просто серое пятно. Положил руку на рот. Холодная. Влажная. Пахнет подвалом.

Утром мама зашла в комнату. На коврике у двери лежала тонкая плёнка – будто пыльный целлофан. Она перешагнула через неё и пошла будить «Антона».

Новый Антон сидел за столом. Ел кашу аккуратно. Улыбался. Глаза почти не моргали. Мама погладила его по голове:

– Какой ты у меня сегодня послушный.

С тех пор в сорок пятой всё идеально. Тишина. Пятёрки. Никто не капризничает.

А настоящий Антон… говорят, до сих пор где-то между этажами. Иногда по ночам звонит в домофон снизу. Экран загорается. Чёрный.

И голос – точь-в-точь мамин: – Открывай… это я…

Дядя Витя затушил окурок о перила, наклонился ко мне вплотную, я почувствовал запах табака и плесени:

– Запомни, малой: если экран чёрный, а голос мамин… не нажимай кнопку. Потому что он уже знает, все знает.

А теперь беги домой.

Быстро.

Я останусь здесь.

Кто-то же должен держать дверь, чтобы оно не пошло за тобой.

Глава 2. Не бери ее сумку.

Дядя Витя смачно плюнул в сторону урны и прищурил один глаз, глядя на стайку голубей, которые дрались за кусок сухой булки у подъезда.

– Что, жалко птичек? – спросил он, кивнув на пернатых.

– Добренькие вы. Это хорошо. Только доброта ваша вам боком выйти может.

Видели на площади, у фонтана, который сто лет не работает, бабку? Такая в шляпе фетровой, пальто на ней старое, еще советское, и сумка огромная, клетчатая, по земле волочится. Видели, я знаю.

Она там каждый вечер стоит. Улыбается так сладко, будто вы ей родные внуки, и шепчет что-то. Вы думаете, она голубей хлебом кормит? Приглядитесь в следующий раз. Только близко не подходите. Хлеб крошится, а то, что она кидает – стучит по асфальту.

*Цок-цок-цок*.

Белое такое, мелкое. Это не рис, шпана. И не камушки. Это зубы. Молочные детские зубы. Был у нас во дворе Димка, пионер, блин, всем пример. Вежливый такой. Идет он как-то мимо площади, видит – бабуля эту сумку свою клетчатую тащит, надрывается. Ручки у сумки натянулись, дно по асфальту скрежещет. Тяжелая, жуть.

Димка, дурак, подбегает: «Бабушка, давайте помогу!»

Она к нему поворачивается, лицо – как печеное яблоко, морщинистое, а улыбка – от уха до уха.

И шепчет: – *Помоги, внучек, помоги… Тяжело старой, косточки ноют…

Взял Димка сумку. А она тяжеленная, будто кирпичами набита, и холодная, как лед. И пахнет от нее не продуктами, и не лекарствами, а сырой землей, как из подвала весной.

Повела она его не в наш дом, а в тот, расселенный, на углу. Там окна забиты, только на третьем этаже одна форточка открыта.

Зашли они в подъезд. Темно, лампочек нет, штукатурка сыплется. Поднялись на третий. Бабка дверь открывает – а там пустота. Ни мебели, ни обоев, только бетон голый и пыль вековая. И холод такой, что пар изо рта идет.

Димка сумку поставил и говорит: «Я пойду, бабушка». А она дверь спиной подперла, стоит и смотрит на него. И тут Димка увидел, что сумка-то на бок завалилась, молния разошлась. А оттуда не картошка выкатилась. Оттуда рука детская выпала. Синяя.

Димка к двери рванул, а бабка рот открыла… А там – ни одного зуба нет. Черная дыра. И улыбка эта ее уже не добрая, а голодная, как у щуки. И говорит она уже не шепотом, а громко, будто ветер в трубе воет: – Не уйдёшь!

Никто Димку больше не видел. Искали с милицией, весь район прочесали. В ту квартиру заходили – а там пусто. Слой пыли в палец толщиной, и следов никаких нет. Будто и не входил туда никто лет двадцать. Только вот на следующее утро я ту бабку снова на площади видел. Стоит, голубей кормит. Достает из кармана горсть белых камушков и сыплет. А голуби жирные, наглые, клюют, давятся. Я потом подошел, когда она ушла.

Смотрю – лежит на асфальте зуб и брелок, металлический именной. Точно такой, как у Димки был.

Так что запомните: если увидите, что старуха сумку тащит и вам улыбается – бегите.

В той сумке место освободилось. И она очень хочет его заполнить. А зубами вашими она завтра голубей кормить будет.

– Всё, – Дядя Витя раздавил окурок ботинком.

– Домой марш. А зубы перед сном всегда чистите- сказал он и таинственно улыбнулся

Глава 3. Не садись в 3:15.

Дядя Витя долго молчит, выпуская дым в темноту двора. Где-то вдалеке слышен гул проезжающей машины. Он вздрагивает, прислушивается, а потом сплевывает и поворачивается к вам.

– Слышали? Это обычный едет. Мотором рычит. А *Тот* – он тихий. Как катафалк на резиновом ходу. Вы, молодежь, любите по ночам шататься. Думаете, если загулялись, то любой транспорт – спасение. Лишь бы домой доехать, ноги согреть. **Запомните:** лучше пешком идите. Лучше в подъезде чужом ночуйте. Но если на часах 3:15, а на остановке никого… даже голову не поднимайте, если фары увидите.

Жил у нас в третьем подъезде парень, Леха. Веселый такой, на гитаре играл. Как-то зимой задержался он у подруги на другом конце города. Телефон сел, денег на такси нет. Решил: дойду до дежурной остановки, авось вахтовый автобус пройдет или попутка.

Мороз жуткий, минус двадцать. Леха стоит, пляшет, зуб на зуб не попадает. И тут видит – едет. Старый такой автобус, черный, бока грязью заляпаны так, что цвета не разобрать. Окон не видно – затонированы наглухо или грязные изнутри. И номера нет. Вообще никакой таблички.

Леха на часы глянул – ровно **03:15**. Автобус подъезжает и встает. Тихо так, мотор не тарахтит, только гул идет низкий, будто из-под земли дует. Передняя дверь закрыта. Водителя почти не видно, перегородка темная, только кепка черная торчит неподвижно. А средняя дверь с таким тяжелым вздохом открывается: *Пшшш-шш…* Леха обрадовался, тепло почувствовал. Запрыгнул внутрь. Салон длинный, свет тусклый-тусклый, желтый, как в морге. И народу – полно. Все сиденья заняты.

Леха думает: «Ничего себе, сколько людей по ночам шастает». Проходит, место ищет. И тут замечает странность. Сидят они все слишком ровно. Спины прямые, руки на коленях. Никто в телефон не смотрит, никто не разговаривает. И тишина гробовая. Слышно только, как колеса шуршат. Леха присмотрелся к соседу – мужик в пальто сером. Лицо бледное, как бумага, глаза открыты и смотрят строго в спинку переднего кресла.

Леха: «Извините, до центра едем?» Мужик не моргнул. Грудь у него не поднимается. Он **не дышит**. Леха оглянулся – а они все такие. Женщина с сумкой, парень в капюшоне, старик… Сидят, качаются в такт автобусу, но сами – как куклы восковые. Пылью от них пахнет. Застарелой такой пылью, как в шкафу, который сто лет не открывали.

Леха к водителю кинулся, стучит в перегородку: «Эй, шеф! Останови, я выйду!» А водитель даже головы не повернул. Кепка эта черная словно прибита к голове.

И тут Леха в окно посмотрел. Думал, остановку увидит. А за окном – **ничего**. Ни фонарей, ни домов, ни дороги. Сплошная серая муть крутится. Автобус не по городу ехал. Он уже свернул. Двери в этом автобусе, говорят, открываются только на вход. Выхода нет.

Леха пропал той зимой. Мать его все глаза выплакала. А через год, тоже ночью, видел я этот автобус на перекрестке. Он на красный свет проехал, даже не притормозил. Я успел в салон глянуть, пока он мимо плыл. Сидят там эти… «пассажиры». Смотрят в пустоту. И на заднем сиденье, у самого окна, Леха сидит. Лицо серое, рот приоткрыт, глаза стеклянные. И гитара у него на коленях лежит, струны порваны. Едет он. И будет ехать, пока сам в пыль не рассыплется. Так что, если видишь черный автобус без номера – отвернись. Пусть он мимо едет. Ему «свежие» нужны, чтобы пустые места заполнить.

Глава 4.Не набирай 4-2-6-2.

Дядя Витя сидит на лавочке, ссутулившись. На улице моросит мелкий, противный дождь, но он не уходит. Он курит, прикрывая огонек ладонью лодочкой, и странно косится на дверь подъезда, которая то и дело хлопает от ветра.

– Слышите? – спрашивает он сиплым голосом, кивая на подъезд.

– Скулит, зараза. Тросы не смазали. Или… перегруз опять. Он затягивается и выпускает дым через нос.

– Вы ж, балбесы, любите в лифте кнопки тыкать от скуки? Узоры выжимать, лесенки? Слушайте меня внимательно. Никогда, даже в шутку, не набирайте код **4-2-6-2**. Это не просто цифры. Это вызов. В каждом доме есть этаж, которого нет в планах БТИ. Там живут те, кто этот дом… *обслуживает*. И поверьте, они чинят не трубы.

Жил у нас Никита, из седьмой квартиры. Любопытный был, везде нос совал. Всё искал секреты, как в играх своих компьютерных. Как-то раз ехал он в лифте один. Делать нечего. Он взял ключи и поддел пластиковую рамку, где «Правила пользования» написаны. Отодрал. А там, на голом металле, гвоздем нацарапано: **4-2-6-2**. И значок рядом – символ какой-то незнакомый.

Никита подумал – сервисный код, чтобы лифт быстрее ехал. Ну и нажал. Четыре. Два. Шесть. Два. Лифт дернулся так, будто трос оборвался. Свет моргнул и стал красным, аварийным. И поехали они вниз.

Первый этаж пролетели. Подвал пролетели. Ехали долго. Слышно было, как снаружи по стенам шахты скрежещет, будто лифт сквозь сырое мясо ползет. Остановились. Двери открылись со звуком, как кости хрустят.

Никита думал, там подвал. А там – коридор. Потолок низкий, трубы капают черной смазкой. А пол… пол мягкий. Никита глянул – а это волосы. Спутанные, мокрые, грязные волосы вместо ковра. И запах стоит – медью пахнет и озоном, как перед грозой.

В лифт шагнул **Наладчик**. Здоровый, под два метра. В робе синей, грязной, масляной. А лица нет. Вместо лица – гладкая пластина из бежевого пластика, как у старых мониторов. Ни глаз, ни рта. Он встал рядом, лифт аж просел.

Наладчик голову к Никите повернул – пластик скрипнул – и голос прямо в голове зазвучал, как помехи по радио: – **ТЫ НА ПОЧИНКУ?**

Никита в угол вжался, губу закусил и молчит. А Наладчик постоял, «послушал».

Потом кивнул,нажал он своим длинным пальцем кнопку Никитиного этажа. Палец у него не сгибался, а ломался в суставах с щелчком.

Поднялись. Наладчик его выпустил, а сам на площадке остался. Стоять. Смотреть в стену.

Никита думал – пронесло.

Но ночью проснулся от звука. *Вззз-ззз…* Тоненькое такое жужжание.

Открывает глаза – а Наладчик у кровати стоит. В руке у него сверло крутится.

– **ИЗНОС ДЕТАЛЕЙ. ЗАМЕНА.** Он начал с пальцев. Отрезал их во сне – боли не было, только холод собачий – и прикрутил новые. Стальные, блестящие. Никита утром проснулся – руки не чувствует, а пальцы холодные, тяжелые. Сталь.

Он к матери бежит, руки показывает, плачет. А мать смотрит на эти железные клешни и улыбается: – Ой, Никитка, молодец, ногти подстриг наконец-то. Чистые ручки. Наладчик не дурак. Он не только Никиту чинил. Он и родителям в головах что-то **подкрутил**. Они видели не железо. Они видели то, что хотели видеть – идеального сына. Только когда мать его за руку брала, вздрагивала: «Что ж ты ледяной такой? Опять форточку открывал?»