Анатолий Алексин.

Позавчера и послезавтра



скачать книгу бесплатно

1

– Я хочу, чтобы ты не повторял в жизни моих ошибок! – часто говорит мама.

Но, чтобы не повторять ее ошибок, я должен знать, в чем именно они заключаются. И мама мне регулярно об этом рассказывает.

Об одной маминой ошибке мне известно особенно хорошо.

Я знаю, что мама «погибла для большого искусства». Зато в «малом искусстве» она проявила себя замечательно!

«Малым искусством» я называю самодеятельность. Папа спорит со мной.

– Нет больших ролей и нет маленьких! Так утверждал Станиславский. И ты не можешь к нему не прислушиваться, – сказал как-то папа. – В Москве, рядом с Большим театром, находится Малый. Но он так называется вовсе не потому, что хуже Большого.

– Но ведь мама сама говорит, что погибла для большого искусства, – возразил я.

– Она имеет право так говорить, а ты нет. Искусство – это искусство. И талант – это талант!

Папа считает, что почти все люди на свете талантливы.

В той или иной степени… Все, кроме него. Но особенно талантлива мама!

С годами я понял, что в «малом искусстве» можно проявить себя гораздо полнее и ярче, чем в большом.

Ну, например, профессиональные драматические артисты – это артисты и всё. Мама же успела проявить себя и в драматическом кружке, и в хоровом, и даже в литературном.

Иногда, после самодеятельного концерта, мама спрашивает отца, что ему больше всего понравилось. Он пытается спеть, но из этого ничего не выходит, потому что у папы нет слуха. Все песни он исполняет на один и тот же мотив.

У нас дома никогда и ничего не запирают на ключ. Ничего, кроме ящика, в котором папа хранит альбомы. «Мама в ролях» – написано на одной обложке. «Мама поет» – написано на другой. «Мама – в поэзии» – написано на третьей.

Мы довольно часто переезжаем из города в город. Потому что папа строитель, он «наращивает мощности» разных заводов. Мы приезжаем, наращиваем и едем дальше…

Но, прежде чем перебраться на новое место, папа обязательно узнает, есть ли там клуб или Дом культуры. Когда выясняется, что есть, он говорит:

– Можем ехать!..

Переезжать с места на место – нелегкое дело. Но мама делает вид, что это очень приятно.

– Видишь, там есть хоровой коллектив, – сказала она однажды папе. – А я так давно не пою!

– Кто виноват, что я умею делать только то, что я делаю? – словно бы извинился отец.

– Путешествовать гораздо лучше, чем сидеть на одном месте, – сказала мама. – Об этом пишут в стихах и поют в песнях.

И хоть папа прекрасно знал, что мама успокаивает его, он поверил стихам и песням.

Вот уже около трех с половиной лет мы живем в большом городе, где папа наращивает мощности металлургического завода. Прежде чем переехать, он, как всегда, навел справки насчет Дома культуры. Выяснил, что при нем активно работают все кружки, какие только существуют на свете. И что «детская работа» там тоже прекрасно налажена.

– Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку и приобщился к миру прекрасного слишком поздно, – сказала мне мама. – Пора!..

Что ты предпочитаешь: пение или танцы?

Я выбрал пение.

Через несколько дней после приезда мама повела меня в Дом культуры строителей. Предварительно мы узнали, что дирижирует хором «замечательный педагог», которого зовут Виктором Макаровичем.

В большой комнате, на дверях которой было написано «Малый зал», мы увидели девочку. Положив на черную-пречерную крышку рояля ноты, она что-то тихонько мурлыкала.

– Где найти руководителя хора? – спросила мама.

Девочка захлопнула ноты, и я прочел на обложке:

«Иоганн Себастьян Бах».

– Они поют Баха! – успела шепнуть мне мама. И спросила: – Где найти Виктора Макаровича? Вы нам не подскажете?

Девочку, которая общалась с Бахом, мама назвала на «вы».

– Он в коридоре, – ответила девочка. – Идемте… Я вас провожу.

Мы вышли в коридор, увешанный фотографиями. На стенах пели, плясали, изображали купцов из пьесы Островского.

Мама оглядывала Дом культуры так, как, наверное, опытный морской волк, повидавший на своем веку много разных кораблей, осматривает новое судно, на котором ему придется поплавать.

Я чувствовал, что мама боролась с собой. Ей не хотелось ничему удивляться, потому что опытные морские волки не удивляются. Но в то же время она хотела заразить меня своей любовью к самодеятельному искусству и потому время от времени «похлопывала» Дом культуры строителей по плечу:

– Интересно… Это они молодцы! Неплохо придумали.

Девочка с Бахом под мышкой завернула за угол. Там была как бы окраина коридора, заканчивавшаяся двумя туалетными комнатами. – Вон он, сказала девочка. – Прыгает!..

Худощавый седой человек перепрыгнул через одного мальчишку, пригнувшего спину, и сел на спину второму. Тот поднялся, а человек пригнулся и встал на его место.

– Что это… он делает? – спросила мама.

– Играет в чехарду, – объяснила девочка. И, прижав к себе «Иоганна Себастьяна», ушла.

Мы подошли к невысокому пожилому человеку, через которого в этот момент перепрыгивали. Лицо у него было такое, будто он занимался своим самым любимым делом.

– Простите, пожалуйста. Вы… Виктор Макарович? – неуверенно спросила мама.

Все еще пригнувшись, он взглянул на нее снизу вверх.

– Да, это я. У нас тут… разминка.

– Я понимаю, – сказала мама, будто все знакомые ей дирижеры любили играть в чехарду. – Мой сын хотел бы записаться к вам в хор.

– Прекрасно! – воскликнул Виктор Макарович, точно я был знаменитым певцом и он давно уже ждал моего прихода. Потом, приняв нормальную позу, он спросил: – Как тебя зовут?

– Миша Кутусов…

– Прекрасно! – воскликнул Виктор Макарович. И вдруг как-то смутился, стал заправлять в брюки рубашку, которая вылезла оттуда, когда он прыгал.

Мы с мамой оглянулись и увидели строгую женщину, у которой были очень молодые и красивые волосы. Густые, немного вьющиеся, они были собраны сзади в тяжелый пучок.

Есть лица, которые совсем не напоминают о своем прошлом. А это как бы все время напоминало.

– Не пора ли нам начинать? – спросила женщина.

И я сразу понял, что она тоже дирижирует – всем хором или одним только Виктором Макаровичем. Точно я в первый момент определить не сумел.

Почувствовав это, Виктор Макарович сообщил:

– Наш аккомпаниатор и дирижер! Маргарита Васильевна…

– Второй дирижер, – пояснила она. Словно хотела сказать: «Не нужно преувеличивать мои звания, потому что не в званиях дело!»

– А вот Миша хочет записаться в наш хор, – сказал Виктор Макарович.

В отличие от него Маргарита Васильевна не воскликнула, что это прекрасно. Она удивленно спросила:

– Сейчас?! В часы репетиций?

– Но ведь нам же нетрудно его послушать? Остальные пусть еще отдохнут.

– Ну, если вы так считаете…

Маргарита Васильевна повернулась и пошла к Малому залу. Виктор Макарович догнал ее и стал на ходу не то извиняться, не то что-то доказывать. При этом он тайком, у нее за спиной, несколько раз махнул нам: дескать, не отставайте!

Мы вошли в Малый зал.

– Возьми себя в руки, – шепнула мама. И мне показалось, что я потерял голос.

Маргарита Васильевна села за рояль, который блестел, как черное зеркало. В его крышке я увидел свое лицо и лицо Виктора Макаровича. Мама стояла чуть-чуть в стороне, подчеркивая этим, что она меня только сопровождает.

Я подумал, что рояль в таком блестящем порядке, потому что за ним следит Маргарита Васильевна, у которой все было в порядке: и руки, и платье, и волосы.

– Значит, ты у нас – Миша? – сказал Виктор Макарович.

– Миша Кутусов.

– Прекрасно! Почти Кутузов!..

Я и сам не раз думал, что фамилия наша когда-то была «Кутузов», но папа или какой-нибудь его предок (такой же, как он!) из скромности изменил пятую букву.

– Спой что-нибудь, Миша, – предложил Виктор Макарович.

Мама еще дома предупреждала, что я должен буду повторять за руководителем хора разные музыкальные фразы.

Но он попросил меня спеть.

– Он у нас так часто поет! – сообщила мама. Хотя в действительности у нас дома пела только она.

– А что ты любишь петь больше всего? – спросил Виктор Макарович.

– Больше всего? – повторила мама. – Из классики? Или из современного? Он поет и то и другое.

Накануне мы отрепетировали любимую мамину песню «Аист» и песенку мальчиков из «Пиковой дамы».

– Спой что-нибудь из Чайковского, – предложила мне мама таким тоном, словно мне ничего не стоило спеть что-нибудь и из Шуберта, и из Мусоргского, и из Римского-Корсакова. – Ну, вот хотя бы из «Пиковой дамы»! Песенку мальчиков…

Маргарита Васильевна, казалось, только и ждала этой фразы: она сразу ударила по клавишам. Я запел… И тут же остановился.

– Лучше про аиста, – предложил я.

Маргарита Васильевна, не дав мне опомниться, сразу же заиграла. У меня хватило духу на первый куплет.

– Может быть, лучше без аккомпанемента? – точно извиняясь перед Маргаритой Васильевной, предложил дирижер хора.

– Как вам будет угодно, – сказала она.

Я понял, что без аккомпанемента мой голос будет совсем уж беззащитным и одиноким. Со страху я громко, будто конферансье объявил:

– Бизе! Детская песенка из оперы «Кармен»!

Эту песенку мы как-то разучивали на уроке пения в школе.

– Правильно! – воскликнул Виктор Макарович. – Оперу «Кармен» написал Жорж Бизе. – И, обратившись к Маргарите Васильевне, добавил: – Он любит музыку!

Она негромко хлопнула крышкой рояля, словно поставила точку.

– Мы с вами никогда не обманываем детей, Виктор Макарович. У мальчика нет ни слуха, ни голоса. Ни чувства ритма!

«Весь в отца!» – сказал я себе.

Повернувшись к маме, Маргарита Васильевна повторила:

– Ни голоса и ни слуха! Но от этого не умирают.

Мама взяла меня под руку и гордо выпрямилась.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – поспешил успокоить ее Виктор Макарович. – Голос у него, безусловно, есть…

– Голос и слух есть у каждого человека. Кроме, конечно, глухонемых! – объяснила Маргарита Васильевна.

Мама опять выпрямилась.

Виктор Макарович остановил ее: кажется, ему не хотелось со мной расставаться.

– А ну-ка, произнеси еще раз: «Бизе!» И так далее…

Я произнес.

Виктор Макарович победоносно взглянул на свою помощницу:

– Слыхали?! А вы говорите: «Нет голоса». Нам ведь нужен ведущий программу – мальчик с открытым и приятным лицом!

Мама застегнула мою куртку на все пуговицы.

– Вы согласны, чтобы он стал ведущим? – спросил Виктор Макарович.

– Ведущим? Согласна, – ответила мама.

Сама она на следующий день записалась в литературный кружок, поскольку в тот период сочиняла стихи.

2

По профессии мама бухгалтер. И не простой бухгалтер, а главный! Слово «бухгалтер» маме не нравится, и она называет себя «финансистом».

– Мама – талантливый финансист! – говорит папа.

Очень давно, кажется, до моего появления на свет кто-то сказал о маме: «Финансы поют романсы». Мы переезжали с места на место, и это длинное прозвище загадочным образом следовало за нами. Словно кто-то сообщал о нем по радио или по телефону.

– Ты понимаешь, – объяснил мне отец, – мама талантлива во всем, за что бы она ни бралась. Абсолютно во всем! Это – одаренная натура. Такие натуры типичны для Руси… Ну, вспомни хотя бы Шаляпина или Бородина. Один по воскресеньям сочинял музыку, а другой между делом великолепно рисовал. Для них это тоже было как бы самодеятельностью!

Отец говорит тихо. Он считает себя не вправе повышать голос. От этого слова его кажутся очень продуманными и убедительными. Когда человек говорит громко или кричит, я всегда думаю, что он это делает сгоряча, что голос неточно передает его мысли и чувства.

О маминых талантах отец говорит почти шепотом, будто раскрывает какую-то священную тайну.

Мама действительно, как я уже говорил, и своей бухгалтерией руководит, и поет, и сочиняет стихи… Она умеет чинить телефон и дверной замок, если они ломаются.

Есть у мамы еще одна удивительная особенность. Она помнит имена, отчества и фамилии всех сослуживцев, с которыми когда-либо работала, всех наших дальних и близких родственников. Она помнит все важные даты в жизни этих людей: когда родились, когда поженились… Эти даты записаны у мамы в особом блокнотике, в который она почти никогда не заглядывает.

– Уникальная память! – тихо восхищается папа.

И всех этих людей мама поздравляет с разными торжествами. Перед 1 Мая и Новым годом мама до глубокой ночи просиживает над горой поздравительных открыток. Ей отвечают. Правда, не все… Но и тем, кто не отвечает, мама продолжает писать.

– Не подумай только, что это бухгалтерская дотошность, – объяснил мне отец, – Они живут в ее сердце… А не просто в памяти. Понимаешь?

У папы есть другая особенность: он любит восторгаться людьми. А в некоторых просто влюбляется.

На строительстве металлургического завода папа влюбился в Лукьянова. Это был заместитель начальника стройки.

– Одаренная натура. Творческая личность! – говорил отец.

У отца тоже есть прозвище: «Тайный советник». Его придумала мама. И только она его так называет.

С отцом и правда часто советуются – главным образом, одаренные личности и творческие натуры.

Лукьянов же советовался то с отцом, то с мамой.

– Ты заметил: он здоровается только с тем, кто ему на этот раз нужен? – спросила как-то у отца мама.

Так как я не был нужен Лукьянову никогда, он со мной вообще не здоровался.

– Представь себе масштаб его забот! – тихо воскликнул отец. – Просто нет времени на лишнее слово, на лишнюю фразу.

– Он хоть раз спросил, как ты себя чувствуешь? Лично моим здоровьем он не интересовался ни разу.

– У него нет времени на этикет. Но если бы мы заболели, он бы помог. Не сомневаюсь.

– А почему он не приходит к нам в гости? – спросил я.

Мне было интересно посмотреть на Лукьянова.

– В наш век телефон все чаще заменяет живое человеческое общение, – объяснила мне мама.

– Ну, в том, что в сутках всего двадцать четыре часа, Лукьянов не виноват, – возразил отец.

– Нет времени? – задумчиво произнесла мама. – Это правда… На нем держится стройка!

– Ну, почему же? – не согласился отец. – У нас много одаренных людей. – Он назвал несколько имен и фамилий. И, обратившись к маме, добавил: – А ты сама? Ни одно правительство не может обойтись без министра финансов!

Мама как будто не услышала последней фразы.

– Лукьянов – голова! – сказала она. – На лету схватывает.

– При этом он советуется, звонит… И всегда смотрит вперед! – согласился отец.

Действительно, разговаривая с Лукьяновым, папа и мама то и дело повторяли:

– Вы правы: это – пройденный этап. Надо смотреть в будущее!

Лукьянов даже приснился мне однажды с подзорной трубой в руках: он разглядывал, что делается там, впереди.

Я не влюбляюсь в людей так часто, как папа. Но одного человека я любил уже больше трех лет. Это был дирижер нашего хора Виктор Макарович.

Взрослые люди утверждают, что трудно объяснить, за что именно любишь человека. Но я бы, мне кажется, мог объяснить…

Во-первых, он раньше всех заметил, что у меня открытое и приятное лицо. Во-вторых, он умел показывать фокусы, играть не только в чехарду, но вообще во все игры.

И обязательно побеждал!

Директора Дома культуры, которого мы прозвали Дирдомом, он обыгрывал на бильярде. Дирдом очень нервничал и объяснял свои поражения тем, что на нем «вся культура».

«Если бы Лукьянов проиграл Виктору Макаровичу, – подумал я, – он бы, наверное, сказал, что «на нем вся стройка». Неплохо устроились!..»

Я продул Виктору Макаровичу несколько партий в настольный теннис. После чего мне сообщили, что в обыкновенный теннис он играет гораздо лучше, чем в настольный…

Однажды, когда Виктор Макарович обыграл в шахматы девочку из младшей группы нашего хора, я услышал, как Маргарита Васильевна сказала:

– Ну, ей-то вы могли бы и проиграть!

– Зачем унижать ее? – ответил Виктор Макарович. И, испугавшись, что Маргарита Васильевна обидится на него, стал объяснять: – Вы же сами говорите, что детей следует уважать… И нельзя обманывать!

С маленькими участниками нашего хора он любил играть в прятки. И они никогда не могли его отыскать.

– У меня и фамилия-то для игр подходящая: Караваев! – говорил он. – Каравай, каравай! Кого хочешь, выбирай…

Только одну игру Виктор Макарович отверг прямо у меня на глазах. Он не захотел играть в поддавки.

– Это какая-то антиигра! – сказал он. – Победа состоит в поражении… Стремиться к тому, чтобы тебя уничтожили? Не понимаю.

У него на многое были свои особые взгляды. Вот, например, ему не нравилось слово «конферансье». Слово «ведущий» казалось ему нескромным. И он прозвал меня «объявлялой».

«Объявляла» – так меня все и звали.

– Ты как бы разведчик, – объяснил мне Виктор Макарович. – Ты первый начинаешь общение с залом. Твой голос звучит еще до того, как я взмахну рукой, до того, как зазвучит музыка… Ты должен зарядить людей вниманием, интересом. Это очень ответственно! Ты как бы наша обложка. А обложка в книге – не последнее дело. Можно даже сказать, первое: с нее все начинается. Надо не просто произносить фамилии композиторов и названия песен, а голосом своим выражать отношение и к сочинителю и к его музыке… А чтобы иметь свое отношение, ты должен знать!

В общем, я сидел на всех репетициях.

Виктор Макарович репетировал без пиджака. Он то и дело засовывал рубашку в брюки, как тогда, после игры в чехарду.

– Вы – хор! – напоминал он ребятам. – А что является синонимом слова «хор»? Кол-лек-тив! Я так считаю… Маргарита Васильевна, вы согласны со мной?

Она никогда не отвечала на эти его вопросы. Но он упорно продолжал задавать их.

– Никто не может жить на сцене как бы сам по себе. И в то же время каждый должен себя ощущать солистом. В том смысле, что нельзя прятаться за спины впереди стоящих. И за их голоса! В смысле чувства ответственности… каждый из вас солист! Вы согласны, Маргарита Васильевна?

Она склоняла голову, почти что укладывала ее на подставку для нот, которую, как я узнал, называют «пюпитром». Она беззвучно бродила пальцами по клавишам. Одним словом, всем своим видом показывала, что вопросы его ни к чему.

Особенно он переживал, когда нужно было петь без сопровождения, то есть без аккомпанемента Маргариты Васильевны. Такое пение называется красивым иностранным словом «акапелла». Тут уж он десять раз извинялся:

– Простите, пожалуйста, Маргарита Васильевна… Мы сейчас споем «акапелла». Чтобы вы отдохнули немного. Простите, пожалуйста…

Мне казалось, что он побаивается ее. «Не может же он ее до такой степени уважать?! – думал я. – Поба-аивается, наверное… Есть за что! Ведь это она обнаружила, что у меня нет ни слуха, ни голоса. Ни чувства ритма!»

Маргарита Васильевна называла нас по фамилиям.

А Виктор Макарович – по именам, хотя это было рискованно: одних только Сережей в хоре было пять или шесть. Виктор Макарович поворачивал голову в сторону того, к кому обращался. Но мне казалось, что и без этого один Сережа отличил бы себя от другого: к каждому из нас Виктор Макарович относился как-то по-особому.

Например, кроме меня, в хоре было еще два Миши. Но Мишенькой он называл только меня. Не знаю почему… Может быть, потому, что только один я во всем хоре не пел и он хотел своей нежностью как-то сгладить этот мой недостаток.

И отчитывал он меня только наедине.

– Ты исходи не из звучания фамилий, а из характера произведений. Ведь если тебя послушать, получится, что самый прекрасный композитор на земле Орландо Лассо. Он сочинил очень колоритную песню «Эхо». Не спорю… Но ты объявляешь его прямо-таки с упоением. А почему? Потому что красиво звучит: Ор-лан-до Ла-с-со! А фамилию «Бородин» произносишь так, между прочим. Почему? Может быть, потому, что у нас в хоре поет Люда Бородина? Стало быть, никакой экзотики? Это если… не заглядывать вглубь. Запомни: имя творца создают его произведения. Вы согласны, Маргарита Васильевна? Прости… Ее же здесь нет. Запомни… твои интонации должны незаметно, как бы исподволь давать характеристику произведения. Этаким полунамеком… Нельзя же абсолютно одинаково объявлять фугу Баха, и прелюдию Генделя, и «Песнь о лесах» Шостаковича, и «Мелодию» Рубинштейна. Но чтобы чувствовать, чем они отличаются друг от друга, ты должен знать!

И я продолжал сидеть на всех репетициях.

Мама считала, что, хоть я и не пою, но присутствие на репетициях меня «музыкально развивает». Она была права.

Кроме «Орландо Лассо», «пюпитр» и «акапелла», я узнал много других очень красивых слов. Ну, например, «сольфеджио». Оказалось, что это название урока, на котором все ребята поют по нотам. Я даже подумал, что не мешало бы и школьные уроки называть такими же красивыми именами: приятней было бы ходить в школу!

У нас в шкафу, на самом почетном месте, висит мамино «концертное» платье. В нем мама выходит на сцену, чтобы читать стихи или петь. Платье время от времени перешивается, потому что оно должно, как говорит мама, «шагать в ногу с модой».

«Шагающее платье»… Это образ, созданный мамой. На стройках, где мама с папой работали, были шагающие экскаваторы. А в шкафу висело «шагающее платье». Будни и праздники…

– Символично! – однажды тихо воскликнул папа.

Теперь рядом с концертным платьем, как бы рука об руку с ним, в шкафу висела и моя концертная форма: синие брюки и голубая куртка с золотой лирой на боковом кармане.

Вообще все в моей жизни стало более праздничным!

Соседи, встречая меня, спрашивали, когда будет следующий концерт. Наиболее интеллигентные учителя, вызывая к доске, узнавали, не устал ли я накануне от репетиций. Если я не знал урока, то говорил, что устал. И меня отпускали на место… А после выступлений нашего хора по телевидению мне просто не давали прохода. Самые красивые девочки в школе, увидев меня, начинали ни с того ни с сего хохотать.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное