Роман с пряником

Алексей Светлаков

Роман с пряником

Повесть

---

Посвящается тем, ктобоится сделать первый шаг

---

Пролог. Пряничный человечек

Всё началось с пряника.

Не с того, что продаютв кондитерских Тулы — медового, с орешками и затейливой глазурью, напоминающейкружево. И не с того, что бабушка пекла по праздникам, когда мир был большим идобрым, а смерть казалась такой же невозможной, как полёт на Луну.

С другого. С того,который не съешь, не понюхаешь, не потрогаешь. С того, что живёт в самойглубине грудной клетки — там, где у людей сердце, а у Алексея Молчанова ужечетыре года зияла тихая, затянутая паутиной пустота.

С мечты.

---

Алексей ТихоновичМолчанов, сорока пяти лет, мастер производственного цеха на совместномроссийско-корейском предприятии, хорошо знал, что такое настоящий пряник. Вдетстве, в деревне под Калугой, бабка Агафья пекла их к Рождеству — румяные,душистые, с корицей и кардамоном, от которых по всему дому разливалось такоетепло, что даже лютые январские морозы отступали. Он любил подолгурассматривать ледяные узоры на стёклах, а потом переводить взгляд на сахарныезавитки пряников, находя в них сходство: те же причудливые замки, те жесказочные птицы, та же неприступная красота.

А потом съедать —медленно, смакуя, откусывая микроскопические кусочки, чтобы продлитьудовольствие до бесконечности.

Детство кончилось вдевяносто первом. Бабка умерла от разрыва сердца, когда рухнула страна, авместе с ней — её сберкнижка. Пряники остались только в памяти, навсегдасвязавшись с запахом деревенского дома, скрипом половиц и бабкиными руками —узловатыми, в тёмных венах, но такими тёплыми.

Привычка искать в жизнисладкое осталась.

Днём Алексей былобычным человеком. Вставал в семь, пил растворимый кофе «Пеле» — дешёвый, нободрящий, одевался в неизменные джинсы и клетчатую рубашку и ехал на завод. Тамтекли свои будни — отчётность, планерки, перекуры с дядей Колей, вечныепретензии начальства. Жизнь текла ровно и предсказуемо, как Волга в среднемтечении. Сытая, но безрадостная.

Но ночью начиналосьдругое.

Ночью, когда городзасыпал, когда за окном гасли огни и только фонари гудели на одной унылой ноте,Алексей садился за старенький ноутбук — подарок жены, сделанный за месяц дотого, как всё пошло прахом. Пальцы ложились на клавиатуру, и начиналосьволшебство.

Он становился Арктуром.

---

Созвездие Волопаса онразглядел случайно в ту самую ночь, когда хоронил Анну. Вышел на балконглотнуть воздуха, задрал голову к небу — и увидел. Арктур, самая яркая звездаСеверного полушария. Древние греки называли его «Стражем Медведицы», он всегдасветил ровно, уверенно, не мигая. Таким Алексей хотел быть для неё в последниеполгода. Таким он хотел быть для себя сейчас.

Арктур — благородныйгерой без страха и упрёка. Тот, кем Алексей Молчанов не был никогда.

А она — та, о ком онбоялся думать днём, — становилась Беатрис. Имя пришло само, выплыло из школьнойпрограммы по литературе. Беатриче — возлюбленная Данте, проводница в раю.Только его Беатрис была не проводником, а наоборот — той, кого нужно спасать.Потому что в реальности Алексей не мог спасти никого.

В этом выдуманном миреони могли быть вместе.

---

Всё началось с неё. СНатальи Сергеевны.

Так, по отчеству,официально и холодно, он называл её на работе. Про себя же — в мыслях, вбессонных ночных бдениях, в черновиках романа — просто Наташа. Секретаршаначальника, женщина с глазами такого небесного оттенка, что Алексей всякий разтерял дар речи, стоило ему оказаться в трёх метрах от неё.

Она появилась в егожизни три года назад, когда он только устроился на завод после долгого запоя, вкоторый провалился на второй год после Аниной смерти. Зашёл в приёмную сбумагами — помятый, небритый, с трясущимися руками — поднял глаза и... пропал.

Потому что таких глазон не видел никогда. Голубых, как Байкал на самой глубокой фотографии, которуюон когда-либо рассматривал в интернете. Глубоких, как сама вечность. И в них небыло ни жалости, ни брезгливости — только спокойное, ровное внимание.

— Вы к БорисуПетровичу? — спросила она тогда, и голос её прозвучал для него как перваямузыка после долгой тишины.

— Да, — выдавил он,чувствуя, как предательски краснеют щёки. В сорок два года, после всегопережитого — краснеть, как мальчишка.

— Проходите, он васждёт.

Она улыбнулась. Легко,одними уголками губ. И эта улыбка врезалась в память навечно.

С тех пор прошло тригода. Три года он смотрел на неё, слушал её голос в коридорах, вдыхал запах еёдухов, случайно задерживаясь в приёмной дольше необходимого. Три года боялсяподойти, заговорить, признаться.

Страх этот был особойприроды — не только страх отказа (это он пережил бы), но и страх предатьпамять. Четыре года назад Анна, угасая в больничной палате, сжимала его рукуисхудавшими пальцами и шептала: «Живи, Лёша. Обещай мне, что будешь жить. Незастынь».

Он обещал. И старался выполнитьобещание — работал, ходил в магазин, платил за квартиру, даже бросил пить. Новнутри, в том самом месте, где когда-то жила душа, образовалась пустота.Холодная, звенящая пустота, которую ничем не заполнить.

Легче было любить еёиздалека, в тайне, ни на что не надеясь. Легче было написать о ней роман.

---

Книга первая. Зона отчуждения

Глава 1. За пятнадцать минут до будильника

Он проснулся в 6:45,как всегда, за пятнадцать минут до будильника. Эта привычка выработалась загоды работы — организм сам знал, когда пора вставать, и не доверял механизмам.За пятнадцать минут можно было успеть подумать о важном, пока утро ещё неворвалось в сознание со всей своей неумолимой обыденностью.

За окном моросилоктябрьский дождь. Город встретил утро серым, размытым лицом — стёкла теклимутными разводами, небо давило на крыши пятиэтажек, и весь мир казалсявыцветшей акварелью, которую забыли убрать из-под дождя. Алексей вздохнул,натянул тренировочные штаны с пузырями на коленях и поплёлся на кухню ставитьчайник.

Квартира была маленькой— однушка в хрущёвке на окраине, доставшаяся от бабки. Мебель старая, ещёленинградских времён, с вытертой до дыр обивкой. Книжные стеллажи вдоль стенломились от книг — здесь были и классики в потрёпанных томах, и детективы вмягких обложках, купленные в переходах, и фантастика, и сборники стихов,которые Алексей иногда перечитывал перед сном, шевеля губами. Единственнымсовременным предметом в квартире был старенький ноутбук на письменном столе —его тайная гордость, главное сокровище и одновременно орудие пытки.

Но самое ценноехранилось в серванте — фотография Анны в деревянной рамке. Четыре года прошло,а он всё ещё иногда разговаривал с ней по ночам. Спрашивал совета. Рассказывало работе. О Наташе — молчал. Стыдно было.

Чайник закипел. Алексейзаварил дешёвый растворимый кофе, намазал маслом кусок вчерашнего батона — хлебуже чуть заветрился, но есть можно — и сел к окну. Завтрак занял ровно семьминут. Размеренная жизнь имеет свои преимущества: никогда не опаздываешь.

В голове уже крутилисьмысли о работе. Сегодня плановая проверка цеха из головного офиса. Приедутважные люди в дорогих костюмах, будут ходить с умными лицами и тыкать пальцамив станки, о которых имеют самое смутное представление. Борис Петрович навернякабудет нервничать и срываться на подчинённых. Надо проверить станки, пробежатьсяпо отчётности, надраить цех до зеркального блеска...

Но среди этих привычныхмыслей жила и другая — та, что согревала его холодным утром уже третий год.

Наталья Сергеевна.

Он увидит её сегодня.Обязательно увидит, даже если придётся придумать для этого дурацкий предлог.Может быть, даже услышит её голос — мягкий, чуть с хрипотцой, от которого уАлексея внутри всё переворачивалось и замирало одновременно. Может быть, онаулыбнётся ему, проходя мимо с бумагами, и этот день станет чуточку светлее,чуточку выносимее.

— Стыдно, Лёша, —сказал он сам себе, глядя на отражение в тёмном окне. Сорок пять лет, седина нависках, мешки под глазами. А ведёт себя как подросток. — Влюбился, какмальчишка. А подойти боишься.

Молчание было емуответом. Только дождь стучал по подоконнику, отсчитывая минуты до начала новогодня.

Он допил кофе —горький, обжигающий, — помыл чашку, оделся и вышел.

Пять этажей пешком.Автобус до остановки «Заводская», двадцать минут тряски в переполненном салоне,где пахнет мокрой одеждой и чужими телами. Потом проходная, вахтёрша тётя Зинас вечным вопросом «Ну чё, Молчанов, как жизнь?» и её же вечным ответом «Ладно,проходи, чего уж там», не требующим ответа.

И наконец — завод.Огромный, гудящий, пахнущий металлом и машинным маслом. Второй дом. Убежище.Место, где можно спрятаться от самого себя.

Цех встретил Алексеяпривычным шумом станков. Где-то взвизгнуло сверло, где-то зашипелпневматический привод — симфония труда, знакомая до последней ноты. Рабочие ужепереодевались, готовились к смене. Молодой парень Серёга Соколов, тольковернувшийся из армии, махнул рукой:

— Лёха, привет! Слыш,комиссия едет?

— Слышал, — кивнулАлексей, стряхивая с куртки капли дождя. — Ничего страшного, главное — недёргаться. Работайте как обычно.

— Легко сказать, —Серёга почесал затылок, отчего его ёжик ещё больше взлохматился. — Петрович ужес утра бешеный. В приёмной на всех орёт. Я заходил ведомость относить — думал,съест.

Сердце Алексея ёкнуло.Приёмная. Там она.

— Прорвёмся, — сказалон как можно равнодушнее и пошёл в раздевалку.

Переодеваясь в рабочуюробу — синюю, вытертую на локтях, но чистую, — он поймал себя на том, чтодумает не о станках и не о проверке. О ней. О том, как она сегодня выглядит. Отом, улыбнётся ли ему. О том, заметит ли вообще.

— Молчанов, ты чегозастыл? — окликнул его напарник дядя Коля, немолодой уже мужик с лицом,изъеденным многолетней работой в цехе. — Мечтаешь, что ли? Комиссия на носу, аон в прострации.

— Да нет, — смутилсяАлексей, натягивая робу. — Задумался просто.

— О бабе небось, — дядяКоля хитро прищурился, отчего его и без того узкие глаза превратились вщёлочки. — Вижу, вижу, как ты на секретаршу нашу заглядываешься. Ты это, неробей. Подойди, познакомься. В моём-то возрасте уже всё равно, а тебе ещё житьда жить.

— Да я знаком, —буркнул Алексей, застёгивая пуговицы. — Работаем вместе.

— Работаете, а толку? —дядя Коля вздохнул и закурил, хотя курить в раздевалке было строжайшезапрещено. — Эх, молодёжь. В наше время проще было. Увидел девушку — подошёл,познакомился, в кино пригласил. А вы всё боитесь чего-то. Цифровой век, блин.

Алексей ничего неответил. Он действительно боялся. Но страх этот был сложнее, чем просто боязньотказа. В нём смешалось всё: память об Ане, и чувство собственнойнеполноценности, и понимание, что он уже немолод и некрасив, и та особеннаятрусость, которая свойственна людям, однажды пережившим большое горе. Онибоятся нового счастья, потому что знают, как больно его терять.

Легче было любить еёиздалека.

Легче было написать оней роман.

---

Глава 2. Глаза цвета байкальской воды

Рабочий день тянулсямедленно, как патока. Около одиннадцати позвонил Борис Петрович — голос втрубке звучал раздражённо, с металлическими нотками, не предвещавшими ничегохорошего:

— Молчанов, зайди сотчётом! Живо!

Алексей вздохнул,собрал бумаги — те самые, которые переделывал вчера до девяти вечера, — инаправился в административный корпус.

Каждый шаг по длинномукоридору приближал его к приёмной. Сердце билось чаще, дыхание сбивалось.Ладони вспотели так, что бумаги грозили размокнуть. Он мысленно выругал себя заэто мальчишеское волнение — сорок пять лет, седая борода, а ведёт себя какподросток перед первым свиданием.

И вот она — стекляннаядверь с табличкой «Приёмная», за которой начинается зона отчуждения егоспокойствия. Алексей толкнул дверь и вошёл.

Она сидела за своимстолом и печатала. Солнечный зайчик от настольной лампы — несмотря на дождь заокном, в приёмной горел электрический свет — играл в её светлых волосах,собранных в аккуратный пучок на затылке. Глаза — небесно-голубые, чистые,глубокие — были устремлены в монитор. Она не заметила его появления, и Алексейпозволил себе секунду просто смотреть на неё. Запоминать. Копить в памяти, какскупец копит золото.

На ней была строгаябелая блузка и тёмная юбка — обычная офисная униформа, ничего особенного. Нодля Алексея каждая деталь была значима: как лежит воротничок, как блестятсерёжки-гвоздики в ушах, как чуть заметно шевелятся губы, беззвучно проговариваято, что она печатает.

— Алексей Тихонович? —она подняла глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, которая три года не давалаему покоя. — Вы к Борису Петровичу?

— Да, — выдавил он,чувствуя, как предательски краснеют щёки. — Отчёт принёс. По плановой проверке.

— Проходите, он васждёт. Только... — она сделала паузу и понизила голос почти до шёпота: — Онсегодня не в духе. Комиссия уже звонила, чем-то недовольна. Вы поосторожнее.

Алексей моргнул. Онапредупреждала его. Заботилась о нём. Это было так неожиданно и так тепло, что унего перехватило дыхание.

— Спасибо, — выдохнулон. — Наталья Сергеевна.

— Не за что, — онаснова улыбнулась и кивнула на дверь кабинета. — Идите, не заставляйте ждать.

Он вошёл в кабинетначальника, чувствуя себя так, будто его окатили ледяной водой, а потом сразуже — тёплым молоком. Глупо, конечно. Чего он ждал? Что она вскочит и броситсяему на шею с криком «наконец-то»?

Борис Петрович, грузныймужчина с багровым лицом гипертоника, был мрачнее тучи. Проверка прошла неважно,комиссия нашла кучу недостатков, и теперь начальник искал, на ком сорватьзлость. Алексей попал под раздачу первым номером.

— Ты что мне принёс?! —заорал Борис Петрович, даже не глядя в бумаги, которые Алексей положил на стол.— Это же халтура! Где показатели за прошлый месяц?! Где графикпланово-предупредительных ремонтов?! Ты чем вообще думаешь, Молчанов?!

— Всё там, БорисПетрович, — попытался возразить Алексей, но голос его прозвучал неуверенно,срываясь на фальцет. — Просто оформлено по новой форме, которую прислали изголовного. Я же не сам придумал...

— Меня не волнуетформа! Меня волнует результат! — начальник швырнул папку на стол так, чтобумаги разлетелись веером. — Переделать! К завтрашнему утру! И чтоб без ошибок!А не то...

Он не договорил, но итак было понятно. Алексей кивнул, собрал разлетевшиеся листы и вышел.

Проходя через приёмную,он снова взглянул на неё. Она смотрела на него с таким сочувствием, что у негозащемило сердце.

— Тяжёлый день? — тихоспросила она, когда он поравнялся с её столом.

— Бывает и хуже, —усмехнулся Алексей, стараясь, чтобы усмешка вышла не слишком горькой. — Привыкуже.

— Держитесь, —улыбнулась она, и в этой улыбке было столько тепла, сколько Алексей не получалза последние годы от всех знакомых вместе взятых. — У него просто нервы.Проверка эта... Все переживают.

— А вы не переживаете?— спросил Алексей и сам удивился собственной смелости. Он даже остановился,чего обычно не делал.

— Я? — она пожалаплечами, и это движение вышло удивительно грациозным. — Я уже привыкла.Секретарь должен быть скалой. Всё пропускать мимо ушей. Иначе с ума сойдёшь.

— Скала, — повторилАлексей и почему-то смутился ещё больше. — Ну, я пойду. Работать. Бумагипеределывать.

— Удачи, АлексейТихонович.

Она снова улыбнулась, иэту улыбку он унёс с собой в цех. Унёс и спрятал глубоко в сердце — в тот самыйпотайной ящичек, где хранились воспоминания об Ане. Впервые за четыре года онположил туда что-то новое.

---

В тот же день случилосьнеожиданное.

Когда Алексей ужесобирался уходить — рабочий день закончился, цех затихал, только дежурная сменаоставалась на посту, — его окликнули в коридоре административного корпуса.

— Алексей Тихонович,постойте!

Он обернулся. НатальяСергеевна стояла у дверей приёмной с пакетом в руках. Вид у неё был немногосмущённый, даже виноватый.

Она подошла и протянулаему красное яблоко. Наливное, крупное, с зелёным бочком и капельками дождя наглянцевой кожице.

— Вот, возьмите. У настут стресс-менеджмент по-секретарски, — она улыбнулась, но в улыбке сквозило что-тоещё, чего Алексей не мог определить. — Борис Петрович сегодня особенно суров.Яблоко поднимает настроение. Проверено на себе.

Алексей взял яблоко.Оно было тяжёлым, прохладным, пахло осенью и чем-то невероятно родным, забытым.Садом. Детством. Бабкиным домом в Калужской области.

— Спасибо, — выдохнулон. И добавил, собрав всю волю в кулак: — Наталья Сергеевна.

— Не за что, — онакивнула и пошла к выходу, цокая каблучками по кафельному полу.

Алексей долго смотрелей вслед, сжимая яблоко в руке. Потом медленно поднёс его к лицу и вдохнулзапах. Закрыл глаза.

Когда он открыл их,коридор был пуст.

---

Глава 3. Терапия творчеством

Домой Алексей вернулсяоколо восьми. Сварил пельмени — «Мясной дворик», триста грамм за сто двадцатьрублей, — поужинал, глядя в телевизор, где шла какая-то старая комедия сбездарным переводом. Посмотрел новости — всё как всегда, всё предсказуемо.

Но с каждым часомприближалось то время, ради которого он, в сущности, и жил.

Около одиннадцати,когда за окном стихли звуки города — последние машины проехали, последниеподвыпившие прохожие разбрелись по домам, — Алексей сел за стол и включилноутбук. Рядом, словно талисман, лежало то самое яблоко. Алексей не решался егосъесть — оно казалось особенным, почти сакральным. Он сидел перед ноутбуком,смотрел на красный бок и думал о ней.

Она дала мне яблоко.Просто так. Потому что пожалела.

Эта мысль грела еговесь вечер, не давая провалиться в привычную депрессию. А потом он открылроман.

Первые несколько минутон просто перечитывал написанное вчера. Потом пальцы легли на клавиатуру. Носегодня что-то мешало. Образ Анны встал перед глазами с неожиданнойотчётливостью. Не тот, последний — измученный, жёлтый, с провалившимисяглазами, — а другой, живой. Она смеётся на кухне, размахивая половником. Оначитает ему вслух Бродского, коверкая ударения. Она спит, свернувшись калачиком,уткнувшись носом ему в плечо.

Алексей откинулся наспинку стула и закрыл глаза.

Четыре года. Четыредолгих года, каждый из которых тянулся как век.

Аня ушла быстро — полгодаот диагноза до конца. Рак поджелудочной. Сначала боли, которые она героическискрывала, потом больницы, потом хоспис. А потом — тишина. Он помнил её руку всвоей, когда она уходила. Худую, почти невесомую, с обручальным кольцом,которое болталось на пальце. Помнил, как смотрел на это кольцо и думал: «Она жебыла такая живая. Как это вообще возможно?»

Странно, но сегодня онвспомнил не это. Он вспомнил, как она смеялась над подгоревшим пирогом — впервый год их супружеской жизни. Как они дурачились в новогоднюю ночь, наряжаяёлку, и она нацепила мишуру ему на голову, объявив его королём праздника. Какона любила, когда он читал ей вслух — Чехова, Набокова, даже техническиеинструкции, если под рукой не было ничего другого.

— Живи, Лёша, —прошептала она тогда, в последний час. — Обещай мне, что будешь жить. Незастынь, как статуя. Обещай.

Он обещал. И старалсявыполнить обещание. Работал, ходил в магазин, платил за квартиру, даже началпонемногу выбираться из дома — в кино, в библиотеку. Но внутри, там, гдекогда-то жила душа, было пусто. Холодно и пусто, как в заброшенном доме.

А потом появиласьНаташа.

Он открыл глаза ипосмотрел на яблоко. Протянул руку, погладил гладкую, прохладную кожуру.

— Ты бы её одобрила,Ань, — тихо сказал он в пустоту. — Она добрая. И глаза... я таких не виделникогда.

Тишина была емуответом. Но в этой тишине вдруг почудилось что-то тёплое, разрешающее. Какбудто кто-то невидимый кивнул и улыбнулся.

Алексей вздохнул,поднёс яблоко ко рту и откусил. Оно было кисло-сладким, сочным, хрустящим —звук разнёсся по тихой квартире, как выстрел. Вкус жизни.

Пальцы снова легли наклавиатуру.

---

Из романа «Принцесса ирыбак»

В портовом кабаке«Чёрные паруса» всегда было шумно, грязно и пахло дешёвым пойлом, которое здесьназывали вином. Но сегодня здесь стояла непривычная тишина — та особеннаятишина, которая бывает перед бурей. Трое угрюмых мужиков в промасленных робахсидели за дальним столом и хмуро смотрели в кружки, не решаясь поднять глазадруг на друга.

— Слышь, Арктур, —толкнул локтем Сыч, здоровенный детина с наколками на предплечьях,изображавшими почему-то не голубей или якорей, а сложный геометрическийорнамент. — Ты чего нос повесил? Работа есть работа. За бабки любую сделаем.

— Работа, — глухоповторил Арктур, не поднимая глаз. Он крутил в мозолистых пальцах перочинныйножик — единственную ценную вещь, что осталась от отца. Лезвие тусклопоблёскивало в свете коптилки, и этот блеск гипнотизировал. — Сказали, лодкупочинить. А мы, выходит, девок воровать приехали?