Стас Брутальный Зверев

Стас Брутальный Зверев

Глава 1. «Прибытие»

Максим Леонидович летел над ПГТ – посёлком городского типа Заречный – на двери от подвала, последнем обломке старой жизни.

Ветер рвал майку.

Говно ещё липло к трусам.

Но он смотрел вниз – не как жертва, а как разведчик. Оценивал, куда можно приземлиться.

Там, внизу:

– Дом культуры «Рассвет» – облезлый, как кот на помойке, но с огоньками в окнах и афишей, где ещё не стёрлось: «Конкурс талантов»;

– Столовая №3 – дым из трубы, очередь у входа, и бабка машет половником, как дирижёр;

– Детский сад «Ромашка» – пустые качели, флаг над крышей трепещет, будто зовёт: «У нас завтра юбилей!»;

– Гаражный кооператив «Надежда» – тихое, пустое место, но в одном окне мигает лампочка, и кто-то точит что-то на точиле;

– Между Ленина и Заводской проходной двор. Люди туда-сюда снуют, кто-то на бочке шашлык жарит, а у стены лежат те, кто уже навеселе.

– Мусорные баки у дома № 14 – и там, среди пакетов с пищевыми отходами, три фигуры: женщина в ярком домашнем халате сидит на ведре, курит «Приму», а двое мужиков кружат возле неё в надежде отведать её просроченный пирожок;

– Река за городом – длинная и извилистая, где, говорят, уплыла Люська;

– Рынок «Толкучка» – суета, крики, над лотком с носками;

– Памятник Ленину – на постаменте кот, у подножия – цветы от кого-то, кто всё ещё верит;

– Баня «Жар-Птица» – дым из трубы, голоса внутри, и на заборе надпись мелом: «С лёгким паром».

Он запомнил всё.

Дверь с нашим героем приземлилась на клумбу у ДК.

Он встал.

Босой. В майке с пятнами от NуTella.

У него не было ничего.

Только его природная харизма – и то, что он увидел сверху.

Он зашёл в Дом культуры.

Там пахло краской, капустой и надеждой на лучшее.

На сцене парень в кепке читал стихи про любовь и метро.

В Зале – три бабушки, сторож и кот.

После выступления организатор – дядька с бородой и бейджем «Валерий, завхоз» – спросил:

– Кто следующий?

Максим Леонидович крикнул:

– Я!

– Что будешь исполнять?

Он вспомнил:

как на складе слушал Стаса Михайлова и представлял, что он тоже Стас, и из его уст льётся «Без тебя, без тебя», а все советские бабки валяются у его ног в экстазе;

как видел в телевизоре Сергея Зверева – в пиджаке с леопардовым воротником, весь в блёстках, сияющий, как утюг на солнце.

– Я – Стас Брутальный Зверев, – сказал он. – Пою так, что пальчики оближешь. Отвечаю.

Улыбнулся своей фирменной улыбкой с выпученными глазами, чтобы втереться в доверие завхозу.

Валерий хмыкнул, но кивнул.

Максим Леонидович побежал в подвал.

Нашёл зеркало от старой шифоньерки.

Нацепил:

– цепочку от старого смывного бачка;

– в углу нашёл сетку от гнилой картошки, вытряхнул содержимое и нацепил на себя – аля Валерий Леонтьев на минималках;

– лямки майки обклеил фольгой от шоколадки («как у Зверева»);

Нашёл старые женские сапоги и покрасил их серебрянкой из кладовки. Хотел, чтобы блестели, как дискошар.

Вышел на сцену.

Не представился.

Просто сказал:

– «Ты прости меня, родная, что творю я – сам не знаю…» – и запел.

Пел точно, как Стас Михайлов – ну, ему так казалось. На деле больше напоминало блеяние старого козла.

На середине песни Стас приоткрыл глаза и увидел: бабки не стоят в очереди, чтобы пасть к его ногам.

Было принято решение добавить эстрадных мощей и упасть на колени – чтобы бабки точно завелись.

Он решил исполнить полу-шпагат, так как для полного ему не хватало растяжки. Нога в блестящем женском сапоге подвернулась, и жопа, облачённая в семейные трусы, насадилась на каблук.

Зал замер.

Даже кот перестал чесаться.

Когда он допел последнее:

«Так нужна ты мне, любимая моя…» – со слезами на глазах,

– никто не аплодировал.

Но Валерий подошёл и сказал:

– Завтра в детском саду «Ромашка» – юбилей завхоза. Приходи как Стас Брутальный Зверев. Дадим борщ, котлету и триста рублей.

Максим Леонидович кивнул.

Позже, в подвале, он смотрел в зеркало.

Фольга отслоилась. Серебрянка стёрлась.

Но глаза – и пердак – горели от будущих возможностей.

– А чо… – прошептал он, – звучит. Стас Брутальный Зверев…

И он знал:

это не конец.

Это – начало новой жизни.

Глава 2. «Борщ за песню»

Утром Максим Леонидович проснулся в подвале ДК от запаха тухлой капусты в подвале и изо рта. Жопа всё ещё болела от каблука. Трусы были в пыли и блестках.

Но сердце билось в предвкушении чего-то большего: «Ты – Стас Брутальный Зверев. Ты – звезда Заречного».

Он вспомнил: – сегодня детский сад «Ромашка», – юбилей завхоза, – обещали борщ, котлету и 300 рублей.

– А чо… – сказал он зеркалу. – Пора собираться.

В принципе, он уже был собран – ведь он и не раздевался, когда ложился спать: фольгу на лямках подклеил слюной, на сапогах обновил серебрянкой блеск, дырку в трусах прикрыл картонкой.

Вышел на улицу. Заречный уже шевелился: у магазина – очередь из пенсионеров, у мусорных баков – тишина, только один бродяга спал, обняв ведро.

Максим Леонидович пошёл пешком. По дороге пел себе под нос:

«Ты не поверишь… Как я один… Вчера был Максим Леонидович, сегодня – Стас Брутальный…»

В «Ромашке» его встретила завхоз – Лариса Николаевна, в халате с котятами и лицом, как будто только что съела лимон.

– Это ты… Зверев? – спросила она, щурясь. – Слышала, в ДК ты насадил сам себя на сцене. – Нам тут не падай… Веди себя прилично.

– Не упаду, – сказал Максим Леонидович. – Обещаю. – А если упаду – пусть дети ловят. Будет интерактив.

Лариса Николаевна хмыкнула, но повела его за кулисы – то есть за штору из простыней. – Пой сразу после «Колобка» от кукольного театра. – И не матерись. У нас мат – это «блин» и «ох».

Он кивнул.

После того как Колобок укатился со сцены, Стас вышел на неё – прошёл мимо игрушечного домика и встал рядом с плюшевым медведем с оторванной лапой.

Дети смотрели, как на пришельца. Воспитатели – как на бомбу.

Он глубоко вдохнул, представил, что это не сад, а «Кремль-Палас», и запел:

«Ты прости меня, родная, что творю я – сам не знаю…»

Пел громко, искренне, и немного фальшиво. Дети замерли.

Стас Брутальный Зверев к концу исполнения понял: наступил его звёздный час. И решил вспомнить молодого Леонтьева. А точнее – как он задирал ноги в своих выступлениях. Не учёл он только одного: Валерий свою обувь крепко привязывал, ну или носил по размеру.

Стас Брутальный жёстким взмахом правой ноги отправил свой сапог в полёт. Аэродромом для приземления сапог выбрал лицо завхоза – Ларисы Николаевны.

Лариса Николаевна увернуться не успела. Зато ноги подбросила вверх не хуже Леонтьева – причём с двух ног сразу.

Такого успеха Стас ещё не имел. Муж Ларисы Николаевны стал аплодировать стоя с криками: – Браво!

Дети тоже встали и хлопали в ладошки.

Очумев, Лариса Николаевна поднесла поднос к Стасу. Там было: – миска борща, – котлета с рисом, – стакан компота, – и триста рублей в пакетике из-под хлеба.

– Молодец, – сказала она. – Такого юбилея у меня ещё не было. – И пустила слезу и соплю сразу одновременно.

– Завтра в Бане «Жар-Птица» – день открытых дверей.– Приходи. Споёшь – дадим возможность помыться в тёплой воде с мылом.

Максим Леонидович кивнул. Съел борщ с котлетой за тридцать секунд. А деньги крепко зажал в кулачке.

Вышел на улицу. Солнце светило прямо в глаз, как будто верило в него. Или просто грело, потому что так положено.

Он пошёл к рынку «Толкучка» – там, говорят, продают носки с леопардовым принтом. А ещё – у входа стоят бабки, которые знают всё про всех.

Одна из них, в очках на верёвочке, посмотрела на него и говорит: – Это ты чёли… – Леонидыч? – Тот самый, что NуTella делал? – Говорят, ты взорвался – и улетел.

Он улыбнулся своей фирменной улыбкой – с выпученными глазами и надежде войти в доверие к бабке. – Нет, бабушка. Я не улетел. – Я взлетел на новый уровень. – И теперь – пою.

Она кивнула. – Ну и правильно. – Твоя NуTella не кончилась. Просто перешла в другое состояние. Это песни в твоём исполнении.

Максим Леонидович пошёл дальше. Жопа всё ещё болела. А живот пел от борща. И душа напевала.

– А чо… – подумал он. – Стас Брутальный Зверев… Звучит.

И он знал: это не борщ за песню. Это начало пути к славе. Пусть и в женских сапогах.

Глава 3. «Картуз и Люська»

Ночью Максим Леонидович не спал. Живот урчал не от голода, а от мыслей: завтра – баня, а сегодня надо бы обновить эстрадный прикид. Фольга отслоилась, сапоги стёрлись до дыр, а сетка от картохи уже расползлась на ниточки.

– А чо… – прошептал он. – Пойду к мусорным бакам. – Там всегда можно чем-то поживиться. – Может, и приоденусь.

Вышел в трусах и майке. Ночь – тёплая, луна освещала путь. Посёлок Заречный спал, но не крепко – то и дело мелькали тени у «Толкучки», кто-то ругался матом у реки.

Подошёл к мусорным бакам у дома №14. И замер.

Там, при свете фонаря, шевелилось три тела: – Люська – стояла на четвереньках на старом обоссанном матрасе, халат распахнут и задран на спину, – один мужик – спереди, в старом, кожаном и поношенном, но чертовски красивом таком картузе, – второй – сзади, в майке с надписью «Я не твой папа».