Алексей Леонов.

Время первых. Судьба моя – я сам…



скачать книгу бесплатно

Где-то в 1943 году в Кемерово привезли пленных немцев. Там на реке, севернее города, есть два острова, и на этих островах были бараки для пленных немцев. А мы, мальчишки, в этом месте пасли коров. И вот мы приходили к немцам этим, а они к нам относились, как к детям, ведь у них же тоже были дети. Мы были доброжелательные, даже приходили им крохи хлеба, картошку приносили. Немцев убрали, в 1945 году в это место, а его, собственно, никто и не охранял, поселили японцев. Они жили в бараках на островах после того, как их армия капитулировала. Мы этого ничего не понимали – почему то немцы, то японцы… И к ним мы тоже приходили, и японцы каждый раз делали нам журавликов. Я тогда первый раз увидел эти журавлики, мы приносили японцам кусочки хлеба. Это было так трогательно, они плакали…

Через много лет я находился в Токио и пошел там на знаменитый рыбный рынок, где можно увидеть всякую экзотику. Нигде в мире, пожалуй, такого нет. Идет буйная торговля. Там я видел десятки тунцов весом по двести килограммов… Различные моллюски… И там я увидел возле рынка такие небольшие отнорочки, где готовят рыбу. Ну, мы разговариваем громко на русском языке и вдруг нам тоже на русском языке:

– Эй там, заходи сюда!

Конечно, мы зашли, и задали вопрос японцу: откуда ты так хорошо знаешь русский язык?

– О, я был в плен…

– Где был в плену?

– В России.

– В каком месте?

– Сибирия…

У меня начало шевелиться что-то: а где, в каком месте?

– В Кемерово. На островах мы были, на островах.

– А к вам приходили дети? Русские дети?

– Приходили, приходили, хлеба давали…

– Так вот я тот мальчик, который к вам приходил. Вы мне делали журавликов.

– Делали, делали журавлики. Очень хорошо, вы были хорошие люди, было нечего есть, а вы нам давали последнее… Я никогда не забуду, я рассказываю своим детям, внукам, какие вы, русские дети, хорошие. Садитесь я хочу вас угостить.

И мы сели у него за небольшой столик, он начал для нас готовить свою рыбу. Налил по стопке саке. Очень вкусно было. На вопрос, сколько стоит, ответил:

– Ничего, нисколько не стоит, это ничего не стоит. Потому что вы такие богатые душой, это ничего не стоит.

Вот такая была встреча, которую я постоянно рассказываю, чтобы современные люди понимали суть русской души. Во время войны были пленные немцы, и наши женщины приносили им поесть и при этом говорили: «На тебе, немчик».

Удивительный у нас народ… Удивительный! И он достоин, конечно, хорошей жизни, достоин, чтобы о нем, о его душевных качествах знали и друзья и враги…

Во время войны моя старшая сестра уже работала. Потом еще две сестры пошли работать. Сразу пошли. Сестра Раиса (она умерла в 2008 году) работала на комбинате военпредом – военным представителем. Она работала на приемке. А Люба работала в отделе снабжения комбината, 92-го комбината. А я что? Детство есть детство. Просто мы раньше тогда почувствовали, что твоя жизнь зависит от тебя самого, от того, как ты выживешь.

Нам хлеба давали минимум… Сколько на человека? По-моему, 400 г хлеба, рыбная карточка, крупяная, мясная карточка. Это на день. До 1947-го года была карточная система. В магазин приходишь – получаешь хлеб по карточке. А карточки на заводах давали. А чтобы еще раздобыть еды, во время войны мы, мальчишки, выходили группой в пять-шесть человек в тайгу, и мы там жили два-три дня, стреляли из рогаток, копали… Я до сих пор знаю – какая трава, как надо ее есть… Вот медуница, там дальше шкирда, пучка, саранка… Мы это все собирали. На птиц охотились. Например, дрозд – это сто граммов хорошего мяса. Перепелка – еще вкуснее. На заводе делали 10-мм проволоку, мы ее резали и делали пульки. А еще лучше – это использованные шарикоподшипники. Мы их разбирали и брали шарики. Рогатка и такие шарики – это оружие страшное. А мама дома готовила еду на всех. У матери ужин был – такая большая кастрюля ведерная и сковородка чугунная килограммов на пять.

В первый раз в первый класс

Со школой тогда четко было – только с восьми лет, а мне так хотелось в школу, но жди еще год. Жду. И вот 1943 год, первый класс, меня ведут, а в Сибири так – с 20 августа уже иней на улице, выходишь – все серебром покрыто. Днем +26 °C, а ночью -5 °C.

Тротуары были сделаны из досок, широкие. А доски такие – они, когда сохнут, задираются… У меня полностью пальцы были все сбиты на ногах, ведь я ходил босиком. И вот я 1 сентября, заранее меня мама ведет… Я – босиком… Идем, а мама кого ни встретит, всем говорит:

– Вот, предпоследнего веду. Еще есть, а это предпоследний – в школу хочет идти.

Пришли в школу. Стоим, первоклашки, человек шесть, как я все босиком, Галина Алексеевна (на всю жизнь запомнил, завуч) произносит длинную речь и очень пафосно заканчивает:

– А теперь, дети, давайте скажем спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство.

И мы кричим: «Спасибо, спасибо, спасибо!» И разошлись. А через неделю мне туфли дали, правда девичьи, с петелечкой и с пуговицей розовой, а сами они темно-коричневые, как шоколад. А как пахли! Просто удивительно! До сих пор ощущаю запах этой кожи…

А через неделю – футбол, подошва оторвалась. Я домой боюсь идти. Что делать? Пришел уже ночью. А отец в шесть утра уже уходил на работу, тогда работали по четырнадцать часов в сутки. Утром встаю, а туфель подбит. Думаю: «Ну, слава тебе Господи, мать его уговорила, ты его не наказывай…» Я так переживал, уже и в футбол стал играть босиком, чтобы туфли не порвать.

Первый урок, преподаватель Клавдия Васильевна (она была эвакуированная, и ее сын учился в третьем классе) обращается:

– Ну, дети, вы, наверно, отдыхали. Вот что-нибудь нарисуйте, что вам летом понравилось.

Я взял и нарисовал белый гриб, рядом с ним маленький гриб сбоку и две травинки, от большого гриба тень на маленьком. Она подходит:

– Это ты нарисовал?

Я даже не понял вопрос, а она вдруг схватила этот листик и убежала. Приходит в учительскую: «Посмотрите, ребенку восемь лет, посмотрите, что он сделал, это же законченная композиция!»

Она приходит: «Да ты же у нас художник!» И с третьего класса я уже был редактором школьной газеты, и всю жизнь я потом что-то редактировал, мне даже жена потом досталась редактор.

А школа у нас была начальная, четырехлетка. И все равно своя газета была. И был у нас Дворец культуры, при нем была изостудия, куда я ходил. На первый конкурс, в котором я участвовал, я нарисовал Петра Первого на лошади. Карандашный рисунок. И за это я получил какие-то похвальные слова.

Художник или летчик

У меня дома где только что ни висело. Я еще читать не умел, сестры мне читали про капитана Немо, и я проиллюстрировал полностью все, как это происходило, и у меня дома на гвоздиках кругом висели картинки. Они снимают, а я рисую опять и вешаю.

Я рисовал везде, много копировал, меня даже стали приглашать расписывать печки. Рисовал цветы: в основном – маки, колокольчики, использовал кусочки акварели. А когда я был в третьем классе, стал рисовать настенные ковры, отец мне помогал натягивать простыни на подрамник. Это были четыре сбитые доски. Я простыню помазком загрунтовывал, брал деревянный клей, немножечко мела, олифы, все это смешивал, и по этому грунту рисовал. То есть это был не настоящий ковер, а нарисованный. Потом я делал петли, чтобы этот ковер на петлях вешать. Дело в том, что тогда стены в бараках красили известью. И чтобы не пачкать кровати, а они всегда стояли у стены, использовались такие вот ковры. Это же только в приличных домах висели настоящие настенные ковры, а у остальных ковров как таковых не было, и их рисовали: вот – барышня с лошадью, а вот тут – лебеди плавают…

Я рисовал пейзажи, горы, оленей, и слава обо мне полетела, начали заказывать. Такой «ковер» стоил две буханки хлеба, и я этот хлеб заработанный домой приносил, а краски отец доставлял с завода в баночках. Хозяйственные, конечно… Там белила были, вместо черной краски «Кузбасслак» был, хозяйственная зеленая, охра… Я все это мешал, делал так, чтобы хоть какая-то цветовая гамма была.

А еще мои таланты оценили дворовые мальчишки, и мне доверили наносить контуры будущих татуировок. Кто хотел наколоть орла, герб или батальную сцену, обращался ко мне – эти рисунки мне особенно удавались. Но в глубине души я относился к татуировке очень брезгливо, на своем теле никаких художеств делать не позволил. Только зачем-то точку на запястье поставил.

Все у меня получалось, учиться, правда, некогда было, а так все нормально. И при этом я еще коров пас. А еще, особенно в 1946 году, когда есть было совсем нечего, мы с матерью ходили по полям и собирали прошлогоднюю картошку, которая там осталась.

1946 год очень голодный был. Из школы прихожу, и мы с матерью идем в поле, собирать прошлогоднюю гнилую картошку. Я заметил одну особенность. Там, где осталась картошка, образуется шишечка. Я подхожу и говорю: «Мам, на счастье рябых кур». Это у меня было такое детское заклинание. Раз, поднимаю – картошка. А мама жалуется, что у нее ничего нет. Я говорю: вот здесь копай и повторяй – «На счастье рябых кур». Раз, и она достает картошку. И так мы набирали целое ведро гнилой картошки. Мама ее мыла, перетирала на мясорубке, добавляла туда хлеба и делала блинчики. Или специальные блинные оладушки. Они назывались «сталинцы». Очень были вкусные. Безумно вкусные!

В школе я пошел заниматься в кружок изобразительных искусств при Дворце пионеров, мне так это нравилось. А недалеко была школа переподготовки летчиков-истребителей, и я видел, как они там «кувыркались». Но не это меня тронуло. Когда я увидел фильм «Истребители», где Марк Бернес исполнял главную роль… Эх! Я несколько раз смотрел этот фильм… Рядом был клуб строителей, я проходил любыми путями, буквально проползал в зал.

А еще, я помню, к нам в барак приехал летчик – френч, портупея, сапоги, брюки-галифе. И я все время за ним следил. Я за ним просто бегал, пока он меня не заметил и не сказал:

– Ты чё, малец?

– Хочу быть таким, как вы…

– Так в чем же дело? Расти. В школе учись. И еще надо умываться.

Когда появилась «Повесть о настоящем человеке», я перечитывал ее много раз, особенно описания воздушных боев, они там так были описаны, что я просто бредил всем этим. У меня было столько моделей сделано! Все самолеты, которые у нас имелись, сделаны были. Они все были из дерева – целый самолетный парк. И танк у меня был, который тарахтел по-настоящему: я прорезал в гусенице отверстие, пробивал пятак насквозь, пришивал все шурупами, и это громыхало, как настоящий танк.

Мама очень уставала. Однажды я делал биплан По-2 – она прилегла днем отдохнуть, а я все колочу. Она просит: «Прекрати сейчас же». А я все продолжал, и тогда она встала, схватила мой По-2 и выбросила в окно. Крылья поломала. Я рыдал, и ушел ночевать в сарай. Отец меня нашел, поддал пинка, но я на всю жизнь запомнил, как мама сломала мой самолет.

А во втором классе пришел учиться к нам эвакуированный мальчик, Лева Попов, у него много вещей интересных было, и он мне показал только что напечатанную книжку «Айвазовский», я уже интересовался этим художником. Мне очень хотелось иметь эту книгу, я стал уговаривать продать мне ее. Он наотрез отказался. Но потом поставил свои условия: отдам за месячную пайку (нам давали на большой перемене 50 граммов хлеба и ложечку сахара). Так мы сговорились. Ничего, жри, подавись этим хлебом, зато у меня теперь Айвазовский!

Он пошел дальше – показывает мне коробочку акварельных красок, их никто не выпускал, довоенные еще. Опять месячную пайку хлеба пришлось отдать за эту коробку использованных наполовину красок. Вот ими-то я и расписывал потом печки.

Еще месяц я ничего не ел, все отдавал ему. Ладно, думаю, последний раз. А он мне показывает значок – это был зеркальный Ленин! И мне так хотелось этот значок иметь, и я опять «залетел» на месячную пайку хлеба.

И носил я всегда значок Ленина на левом лацкане. Потом уже у него резьба стерлась, так я проволочку подсовывал, как-то прикреплял. Уж очень хороший значок был!

Переезд в Калининград

В 1946 году моя сестра Люба была направлена с супругом в Калининград (тогда еще Кёнигсберг) – на восстановление вагоностроительного завода. Осмотрелись, обжились в «неметчине». А через два года и всех остальных к себе позвали. Нет, обещанного вербовщиками рая они там не увидели. Тем не менее в чужой Пруссии условия оказались лучше, чем в родных местах. Все-таки в Сибири жестковат климат, да и сразу отдельный домик дали.

Трудно даже представить, что это тогда было. Город весь был разрушен. В 1944 году английская авиация разбомбила город, культурную, историческую части, а оборонные пояса не тронули, оставили – дескать, пусть Советы расхлебывают сами… Ну, мы много там людей потеряли при штурме крепости…

Но город все же сделали, хороший город. Я там продолжил учиться в школе (до войны это была немецкая академия художеств). И друзья у меня там были из непростых семей. В общем, в классе я был один, у которого родители простые. В основном родители были офицеры, инженеры, все с высшим образованием…

Кстати, мне первый раз день рождения отпраздновали, когда я учился в девятом классе в Калининграде. Пригласил своих товарищей школьных, было пять девочек. Мать приготовила холодец, пили морс из клюквенного сока. Никакого вина или шампанского не было – и в голову не приходило.

В Калининграде я, не имея даже паспорта, был послан райкомом комсомола пионервожатым на все лето: у меня было полсотни мальчиков в отряде, начиная от семи лет и кончая… Был такой Женя Квасов, он был старше меня на год. Я был в восьмом, он – в девятом классе. Но это была такая закалка – целое лето один с детьми, воспитательница была тоже моя одноклассница, Соня Граховская, такая серьезная девочка… Два шестнадцатилетних человечка и пятьдесят детей. И надо было все лето жить на берегу моря, это же опасно очень.

А этот Квасов был сыном главного инженера вагоностроительного завода, а мой – энергетиком дежурным. Я физически был хорошо подготовлен. Боксом занимался, был чемпионом области по метанию копья. Устраиваю спортивные соревнования. Начинают маленькие. И бокс. Мои кричат:

– Давай теперь ты!

Я спрашиваю:

– С кем?

– С Женей Квасовым!

А он старше меня. Но я-то знаю, что я посильнее буду. Он мнется. Его отец кричит: «Женька, дай ему!» Он выходит. Смотрю, он уже меня боится. Я его так публично «отвозил». Я тогда уже авторитет имел конкретного человека.

На следующий год я уже себя попробовал в качестве преподавателя физкультуры в пионерлагере. Это место Отрадное, рядом со Светлогорском. Сорок километров, и бывало так, что я вечером на велосипед – и в Калининград, к родителям, а утром вставал в пять утра, на велосипед – и в Отрадное, чтобы на зарядке быть в семь тридцать.

У меня был гоночный велосипед, он легче дорожного. Конечно, опасно было ездить по автостраде, но раз в неделю я себе это позволял, к этому времени я был уже в сборной области по велосипеду.

В восьмом классе заканчивается первая четверть, а у меня три двойки. Стенография, немецкий и еще русский письменный, хотя литература, сочинения отлично. Меня вызывают в райком комсомола. Ты чего? Ты понимаешь? Хорошо, ты чемпион, но главное – учиться? Так вот относились к школьникам.

Нет, ты спорт не бросай, ты нам в районе нужен. Но ты давай учись хорошо. Конечно, у меня какое-то несерьезное было отношение к учебе. Я постоянно на стадионе пропадал, а дома не до меня. Еще младший брат был, отец постоянно на работе. Короче, мать вызвали в школу. Ничего не помогает. Интересный ход придумал директор школы Павел Петрович Шатохин. Вызвал к себе в кабинет на беседу и совершенно серьезно предложил:

– Знаешь, помоги-ка мне в одном деле. Надо подтянуть ребят по математике, по тригонометрии.

– Я же ее ненавижу…

– Ты мне должен помочь.

– Но как?

– Давай, мы с тобой определим день, и я соберу всех восьмиклассников, а ты выйдешь и на доске всем им покажешь, как надо знать тригонометрические функции. Мужской разговор. Я очень прошу тебя это сделать.

А я их сам ни хрена не знал. По геометрии у меня не было вообще проблемы, я любую задачу решал, какую угодно, здесь надо подходить творчески. А вот там, где нужно зазубривать эти формулы душа не лежала…

Директор собрал всех:

– Сейчас нам Леня расскажет про тригонометрические функции.

И я вышел, все отчеканил, всю доску исписал. Он мне потом сказал: «Спасибо, ты сам теперь стал знать». Вот какие у меня были преподаватели…

Кстати, меня тогда все Леней звали. Я был урожденный Алексей, но мне это имя не нравилось. Отец меня звал Лелька. И я сам с первого класса говорил, что меня зовут Леонид. И писал – Леонид. Все друзья меня звали Леней. Не Лехой, а Леней.

В Калининграде у меня были школьные друзья Юрий Михлин и Анатолий Гальперин, после школы остались в Калининграде, закончили Калининградское высшее военно-морское училище, стали настоящими моряками. Еще в школьные годы мы были в одной команде калининградского яхтклуба. Мы с ними до сих пор дружим, регулярно общаемся, а их дети дружат с моей дочерью Оксаной. Я, кстати, сейчас возродил яхт-клуб в Калининграде. Уже несколько лет первенство города на Кубок Леонова проходит. А тогда нам было по четырнадцать лет, однажды мы вышли в Куршский залив. Наш экипаж был от спортивного общества «Искра», нам было задание на выходной покатать две пары – двух мужчин и двух женщин. Мы вышли налегке, у нас даже воды никакой с собой не было. Из залива пили воду. А эти гости сидели, ели, пили, не обращая на нас внимания, даже не предложили нам куска хлеба. Мы их весь день прокатали. Сели на мель при входе в канал Преголя, долго снимались. Пришли обратно часов в двенадцать ночи. В одно из воскресений мы целый день гонялись в заливе, как всегда без воды и провизии. Решили пристать к ближайшему берегу – хлеба взять, молока купить. Оказалось, это польский город Эльблонг. Через три дня нас выловили пограничники. Кто, зачем, какая контрабанда? Первый раз я услышал тогда слово контрабанда. Оказалось, что это поляки. А мы думали, что литовцы, потому что они нам дали молока и хлеба, а денег не взяли, мы протягивали наши деньги, а они не брали. Потом до нас дошло, что это Польша.

Попытка поступить в Рижскую академию художеств

В 1953 году (я тогда еще не окончил среднюю школу № 21 города Калининграда), на весенних каникулах, я взял свои рисунки и на попутной машине «маханул» в Ригу. Зачем? Я решил попытаться поступить в Рижскую академию художеств, вернее, разведать условия.

Я был одет в отцовские ботинки на четыре размера больше, а чтобы они не болтались, я надевал вначале тапочки, а на тапочки – ботинки. Также на мне был отцовский костюм, темно-синий, диагональ, с воротником, как у Мао Цзедуна.

Сидеть в кузове машине предстояло шестьсот километров. В открытой машине, и это после 20 марта, когда солнышко греет, а на самом деле – холодно. Как Ломоносов сидел, ежился… В академию на улицу Зиргу я пришел и в приемном холле, как провинциал, слишком громко выражал свой восторг. Девушка-секретарь в темно-вишневом платье вышла из приемной:

– Вы что?

– Да вот, – ответил, – хочу узнать, как тут учиться?

Затем на громкий разговор ректор вышел – точно как Репин, с бородочкой такой:

– Ну что, покорять приехал?

– Да.

– А что там у тебя? – на папочку кивнул, которую я с собой захватил. – Давай.

Ну, я ему показал: у меня и гуашь была, и акварели, и карандашный рисунок – а это же основной их профиль. Он посмотрел:

– А что, интересно. К нам хочешь?

– Я сейчас на весенних каникулах.

– В общем, оканчивай школу – и ты наш студент.

Тут уже я всерьез задумался о том, чтобы художником стать. Мимо студенты пробегали, и я одного остановил:

– Слушай, скажи, пожалуйста, как тут?

– Общежитие с третьего курса, стипендия, если получишь, пятьсот рублей. И комната в Риге – пятьсот рублей.

Ничего себе! У меня отец шестьсот рублей получал, а младший брат – в седьмом классе. И я подумал: «Вот и все, сам Бог велел мне идти туда, куда и собирался, в авиацию». Поэтому, окончив школу, в Кременчугское летное училище «рванул», где кормили, одевали и сразу предоставляли кров.

А что? У меня брат Петр окончил в это время Иркутское техническое училище и летал на транспортных самолетах бортовым механиком. Он мне все рассказывал, и я даже его конспекты по двигателям знал, для меня это была очень интересная тема. Тогда в летном училище конкурс был – 13 человек на место, а, например, в Плехановском институте в то время – где-то 0,3. Сейчас все наоборот: все же спят и видят себя экономистами, юристами.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16