banner banner banner
Отмычка от разбитого сердца
Отмычка от разбитого сердца
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Отмычка от разбитого сердца

скачать книгу бесплатно

– Где это случилось? – спросила Надежда деревянным голосом.

– Да неподалеку, на перегоне от Суоярви до Яковлева. Потому и мне прислали, что недалеко… а вы что – не знакомого ли признали? – Глаза участкового блеснули.

– Нет… – поспешно открестилась Надежда, вспомнив строгий наказ мужа – держаться подальше от всякого криминала и ни в коем случае не ввязываться ни в какие подозрительные истории. Да и в самом деле – разве она знала этого человека? Видела один раз в жизни, да и то почти мельком, даже имени его не знает…

– Неприятная история! – мрачно проговорил Николай, застегивая свою планшетку. – И эта рана… пять лет уже ничего такого не случалось… с тех самых пор… я уж думал, все кончилось…

– С каких пор? – заинтересовалась Надежда.

– Что? – Николай тряхнул головой, словно проснулся. – Да нет, это я так, про свое… в общем, неприятная история! – повторил он. – А вывод из нее какой?

Он сделал паузу, вовсе не ожидая ответа, а просто для пущей выразительности, и сам ответил на собственный вопрос:

– А вывод такой, что в поезде нужно вести себя осторожно, шпаны там всякой хватает. Не садиться в пустой вагон, а лучше держаться где люди и поближе к машинисту…

Посчитав, что на этом разъяснительная работа среди населения по профилактике правонарушений закончена и мысленно поставив самому себе жирный плюсик, участковый оседлал мотоцикл и укатил в ту же сторону, куда перед тем улетел ворон.

А Надежда осталась стоять ошеломленная, руки ее машинально перемывали посуду. Ну надо же, какое совпадение! Именно тот человек оказался убит. Да полно, он ли? Может, она все путает?

«Ну уж нет, – сказала себе Надежда, – может, я и сдвинулась, но только на криминале. А память на лица у меня всегда была отличной, раз увижу человека – никогда не забуду. Это был именно тот мужчина из метро…»

И тут в голове всплыло еще одно воспоминание: когда она вышла из электрички, на противоположной платформе она увидела кого-то ужасно знакомого. И теперь она вспомнила – это был тот самый тип, который перемигнулся с теткой в метро и принял от нее эстафету. Стало быть, он следил за жертвой, убил, выбросил из поезда, а сам спокойно доехал до следующей станции и сел на встречную электричку.

«Если бы Саша знал! – подумала Надежда, прислушиваясь к удалявшемуся шуму мотоцикла. – Он меня в эту глухомань заслал, чтобы уберечь от всяческого криминала, а криминал сам за мной тянется, как кот за сметаной… правда, что ли, во мне есть какая-то аномалия и я просто притягиваю преступления, как магнит?»

Она подумала, что так и не смогла ничем помочь несчастному мужчине, за которым следили в метро, того настигла-таки неумолимая рука судьбы… хотя, при чем здесь судьба, когда его явно убили лихие люди?

Он шел по тропинке вдоль насыпи и прислушивался к своим ощущениям. Этот запах, запах сосновой хвои, смолы, сухого мха и еще чего-то трудноуловимого, но такого знакомого… Он чувствовал, знал, что находится на правильном пути. То, что Он ищет, где-то близко, где-то совсем рядом…

Если бы Он только смог вспомнить!

Но там, в глубине Его мозга, где прошелся скальпель хирурга, осталось темное бесформенное пятно, клубящийся туман, в котором, как молнии в грозовой туче, просверкивали время от времени неясные обрывки воспоминаний.

Сначала, когда Он только начал приходить в себя, когда лежал среди бессловесных и бесчувственных созданий, когда-то бывших людьми, в Нем проснулось главное: Он понял, что отличается от них всех, отличается даже от врачей и санитаров, время от времени приближающихся к Нему, прикасающихся равнодушными и брезгливыми руками.

У Него в отличие от них была цель.

Где-то далеко находилась невероятно важная вещь, которую Он должен найти, и тогда вся Его жизнь изменится.

Эта вещь звала Его, манила к себе, Он слышал ее зов днем и ночью, сквозь бормотание своих бессловесных соседей, сквозь крики боли и отвращения…

Эта вещь освещала изнутри тусклым золотым свечением то темное облако, которое осталось в Его мозгу после болезни и операции.

С каждым днем Он становился сильнее. Это золотое свечение, это зов той важной вещи понемногу возвращал Ему силы.

И, в конце концов, однажды ночью Он понял, что стал достаточно сильным, чтобы совершить Действие.

Тот санитар даже ничего не успел понять, даже не успел по-настоящему испугаться.

Руки так быстро сомкнулись на его горле, что мальчишка только широко раскрыл глаза, не понимая, что происходит, и тут же умер.

А Он – Он вдруг словно проснулся. Он почувствовал, что Действие – это Его призвание, что Он родился именно для того, чтобы отнимать жизнь и видеть, как она стремительно уходит из жертвы, слышать последний умоляющий вздох, видеть тускнеющие, подергивающиеся смертной пленкой глаза.

Эти снующие, суетящиеся вокруг человеческие существа – их жизнь бессмысленна, бесцельна, они мечутся взад-вперед, как муравьи вокруг разоренного муравейника, и только Он своим Действием придает их существованию высший смысл.

И еще – в миг Действия в том черном облаке, которое клубилось в глубине мозга, вспыхнула новая молния, и Он громче расслышал зов своей цели. Он понял, куда она его зовет.

Одно только Ему показалось неправильным: то, как Он совершил Действие. Кажется, раньше Он делал это по-другому, более правильно, более совершенно… ничего, придет время, и Он вспомнит, Он все вспомнит.

Совершив Действие, Он вскочил, положил мертвого мальчишку на свою кровать, а сам скорчился, спрятался под соседней койкой.

Безумцы вокруг словно почувствовали, что в палате произошло что-то важное – кто-то горестно захныкал, кто-то застонал, кто-то беспокойно заворочался на койке.

Как Он и ожидал, вскоре в палате появился второй санитар.

Сначала Он думал, что нужно повторить Действие, но в темном облаке снова сверкнула молния, и Он понял, что этот человек еще не готов к смерти, что он может принести Ему пользу, может приблизить Его к заветной цели. Пока испуганный санитар стоял над трупом своего напарника, Он успел выскользнуть из палаты в коридор, а потом – спрятаться в бельевой.

Вскоре на отделении началась суматоха, санитары и врачи обходили все комнаты, пытаясь найти Его…

Он не боялся – Он знал, что Его цель, та важная вещь, которая должна изменить Его жизнь, охраняет Его, что она не отдаст Его в чужие враждебные руки.

Так и случилось: в бельевую вошел тот санитар, которого Он пощадил во тьме шестой палаты.

Санитар испугался, сначала он хотел выдать Его, позвать на помощь других людей, но Он сумел подчинить этого жалкого человека своей воле, а потом сумел подействовать на него, использовав присущую санитару жадность.

Жадность была самым сильным свойством этого мелкого человека, она руководила всеми его поступками, и едва Он рассказал какую-то неправдоподобную историю и пообещал санитару быстрое обогащение – тот стал Его послушным орудием.

Санитар вывел Его из больницы, отвез к себе домой, обеспечил самым необходимым.

Но потом, когда Он, услышав зов своей цели, отправился сюда, санитар бросился по его следу.

Жалкий, наивный человек!

Он воображал, что может перехитрить Его! Его, которым руководит великая цель!

Заметив санитара в пригородной электричке, Он заманил его в безлюдный тамбур и там снова совершил Действие.

На этот раз он совершил его не голыми руками, а кое-как заточенным железным штырем, который нашел в одном из вагонов.

Санитар изумленно, растерянно захрипел, как бык под ударом тореадора, кровь хлынула из раны, ноги его подогнулись…

И в это мгновение Его руки словно почувствовали могучий поток энергии, который перелился в сердце, наполнил его до краев. На этот раз Он не сомневался, что сделал все как надо. Он делал это раньше, до операции, до того, как в мозгу возникло черное облако.

Поток энергии, влившийся в Него во время Действия, всколыхнул то облако, и великая цель сильнее зазвучала в Его душе.

Он вспомнил… вспомнил еще не саму цель, но то, что она как-то связана с Действием. С Действием, которое Он совершал прежде, до операции, до больницы…

И еще одно.

Здесь, шагая по железнодорожной насыпи посреди бескрайнего соснового леса, Он слышал зов своей цели гораздо громче, гораздо отчетливее, чем в городе.

Это могло значить только одно: Он находится на правильном пути, Он приближается к ней…

– Покурить хочешь? – раздался рядом с Надеждой виноватый голос.

– Что? – переспросила она, оборачиваясь. Рядом с ней стояла Люська. Она тоскливо смотрела вслед участковому.

– Ну… давай, что ли! – согласилась Надежда.

Она вообще-то старалась не курить, можно сказать – совсем не курила, за теми редкими исключениями, когда считала, что выкуренная сигарета могла сблизить ее с человеком, от которого Надежда рассчитывала что-нибудь узнать. Правда, она и сама еще не знала, что хочет узнать от Люськи, но ее знаменитая интуиция подсказывала, что наступил тот самый момент, когда стоит пренебречь предостережениями Минздрава.

– Козел он, – проговорила Люська, дав Надежде прикурить и выпустив через ноздри густой вонючий дым. – Хотя, конечно, все мужики козлы… Колька – он еще ничего… если бы не Анфиса… прям как бобик на поводке у нее ходит!

Надежда осторожно закурила, стараясь не затягиваться, но все равно закашлялась: Люськины сигареты были на редкость едкие и ядреные.

– Кто это – Анфиса? – поинтересовалась она, отдышавшись.

– Жена его, – с ненавистью выдохнула Люська и сплюнула на землю. – Своими бы руками задушила эту корову! Если бы не она…

Надежде вовсе не хотелось выслушивать Люськины излияния, и она попыталась перевести разговор на более интересную тему:

– А что здесь случилось пять лет назад?

– Пять лет? – равнодушно переспросила Люська. – Вроде маньяк какой-то орудовал…

– Маньяк? – оживилась Надежда. – Что за маньяк?

– А я почем знаю? Пять лет назад Людмила Синякова была городская штучка, у меня и в мыслях не было в такую глухомань подаваться! В страшном сне не приснилось бы! Работа у меня была хорошая – штукатуром в РСУ, и квартиру я через эту работу получила, однокомнатную, и внешность подходящая… мужики проходу не давали! Вот через них, через мужиков, все мои неприятности…

Надежда поняла, что ей не избежать Люськиной исповеди, и приготовилась слушать.

– Познакомилась я с одним… Реваз звали. То ли чечен, то ли грузин, в общем, лицо нерусской национальности. Но из себя очень видный, а главное – обходительный. Наши-то ребята из РСУ норовили по-простому – бутылку раздавить, и в койку. А этот и в ресторан, и в кино – одним словом, культура. Только домой к себе ни разу не пригласил. Все больше ко мне в однокомнатную. Вроде, говорил, дома у него мама больная, может от моего вида сильно переволноваться. И еще – если в ресторане или дома у меня выпиваем, так он мне все подливает, а себе поменьше. То ли у него со здоровьем что, то ли Аллах не велит. А я, честно тебе признаюсь, когда выпью, сама себе, и то не нравлюсь. И поскандалить могу, и другое чего, а самое главное – ни черта после не помню.

Короче, все у нас с ним хорошо было, и я уже начала про свадьбу задумываться. И Реваз пообещал с мамой познакомить. Которая больная. Но пока суд да дело, пришли мы к какому-то его другу, тоже из этих, из нерусских, и выпила я лишку. Так это выпила, что вовсе отключилась. А потом прихожу в себя – Реваза моего нету, один друг его. И я в таком виде… сама понимаешь. А ничего не помню. Ну то есть ровным счетом ничего. И вдруг в дверь колотят, и врывается злющая такая баба. Надо понимать, что жена. И начинает орать, что Ахмет – сволочь и кобель (этого друга Ахметом звали, я вспомнила), и чуть только его на минутку оставишь, он уже непременно какую-нибудь шалаву приведет. Это она уже про меня. А я, если честно, и правда не помню – может, что и было у меня с этим Ахметом. Но на шалаву, понятное дело, обиделась и полезла с ней драться.

Но, видать, то ли я еще с похмелья в настоящую силу не пришла, то ли она, жена эта, не первый раз в таком деле, здорова оказалась драться. В общем, вытолкала она меня в чем есть на лестницу, и шмотки мои следом выкинула.

Я, понятное дело, расстроилась, пошла в рюмочную, где знакомая моя работала, Татьяна, и выпила еще немного. Самую малость. А потом домой к себе отправилась, в однокомнатную свою.

Только ключ сую в скважину, а он не подходит. Я сперва подумала, что руки спьяну трясутся, тыркалась-тыркалась, а потом через дверь мне говорят, чтобы проваливала подобру-поздорову, пока они милицию не вызвали. Я уж решила, что по пьяному делу вообще квартиру перепутала. Отошла маленько, поглядела – нет, дверь точно моя, Стасик из РСУ ее из остатков от ремонта спортивной школы сделал… тут уж я начала шуметь да скандалить по полной программе. Я ведь тебе говорила – когда я выпью, очень становлюсь скандальная! А здесь тем более такое дело – в собственную квартиру не пускают!

Ну а эти-то, они говорят – уймись, а то правда милицию вызовем! Я говорю – вызывайте, так вас и разэтак, милиция вас самих из моей однокомнатной выкурит.

А они и впрямь вызвали.

Только все не так получилось, как я думала.

Милиция приехала, я говорю – в собственную квартиру не пускают, а эти документ показали, что я эту квартиру им честь по чести продала и деньги получила, в чем расписка имеется. Так что они в полном своем праве, а я получаюсь пьяная хулиганка. Менты меня увезли и пятнадцать суток впаяли за милую душу.

А как я пятнадцать суток отсидела, так отправилась Реваза своего искать, чтоб помог мне в том деле разобраться и обратно квартиру свою заполучить.

И нашла его в одном ресторане, где он другую такую же дуру охмурял. Тоже все ей подливал. У меня прямо в глазах потемнело, не помню, что дальше было.

Очнулась опять в ментовке, на этот раз мне за пьяный дебош в ресторане три месяца впаяли. Там-то мне добрые люди все про этого Реваза рассказали, глаза раскрыли – у него бизнес такой, находит дур одиноких с жилплощадью, подпаивает, а потом – раз, и бумага подписана! Нотариус у него свой, прикормленный, и в милиции друганы, так что ничего с ним не поделаешь…

В общем, запила я по-черному. Из РСУ меня, ясное дело, прогнали, жила месяца два у одного, звать Василий, в метро побирался, квасили с ним на пару, а потом ему по пьяному делу башку кирпичом проломили. Помоталась я по чердакам и подвалам, а после к Дню города милиция капитальную чистку устроила, и отправили меня сюда, на сто первый километр. Ну, здесь меня Николай под присмотр взял, в этот дом поселил, следил, чтоб сильно не пила… потом уж мы сошлись с ним. Если бы только не Анфиса – зажила бы я по-человечески… у тебя, кстати, нету чего?

– Чего? – сдуру переспросила Надежда.

– Сама, что ли, не понимаешь? – Люська взглянула на нее исподлобья. – Винца хоть какого… или наливки… или там настойки овса, на крайний случай…

– Откуда! – Надежда захлопала глазами и попятилась.

– Ну, нет так нет… – Люська затоптала окурок и вздохнула. – Ладно, пойду я… суп у меня варится.

Ночью Надежда не сомкнула глаз.

В комнате у старухи было ужасно тесно и душно, подушка моментально нагрелась, простыня сбилась и уползла куда-то в ноги, а самое главное – Аглая Васильевна ужасно храпела.

Причем она храпела не тем ровным могучим храпом, к которому можно постепенно привыкнуть, как привыкают люди к звукам проезжающих за окном трамваев, к уличному шуму и даже, говорят, к грохоту Ниагарского водопада. Нет, она несколько минут спала тихо и спокойно, как младенец, так что Надежда уже и сама начинала задремывать, как вдруг старуха резко всхрапывала, издавая такой звук, какой издает бензопила, наткнувшись на гвоздь или на проволоку. Надежду подбрасывало на кровати, она несколько секунд испуганно таращилась в темноту, пытаясь понять, что произошло. Тем временем Аглая Васильевна переворачивалась на другой бок и снова засыпала.

Так повторялось не меньше десяти раз, и, когда на улице окончательно рассвело, Надежда поняла, что выспаться ей уже не удастся.

Встала она измученная, с головной болью и мешками под глазами.

Разглядев свое отражение в мутном старухином зеркале, она тяжело вздохнула и проговорила вполголоса:

– А говорят, что в деревне сказочный сон! Нет, еще одну такую ночь я не переживу!

На улице уже копошилась Люська. Увидев бледную, невыспавшуюся Надежду, она усмехнулась:

– А говорила, что у тебя нет ничего! Выглядишь, подруга, как с крутого перепоя!

– Да спала плохо… – пожаловалась Надежда, – Аглая Васильевна ужасно храпит…

– Так перебирайся в ту комнатку, что наверху, – посоветовала Люська. – Там жить можно, только обои поклеить надо. Я в прошлом годе начала, и обои Николай привез, да расхотела что-то…

После завтрака Надежда вскарабкалась наверх по шаткой скрипучей лестнице. Там обнаружились два помещения. Слева от лестницы находился темный чулан с низким скошенным потолком, забитый всяким старьем – поношенными ватниками, протертыми до дыр пиджаками, прорванными резиновыми сапогами, керосиновыми лампами, довоенными фанерными чемоданами, стопками пожелтевших газет и журналов. На самом видном месте красовался огромный керогаз – царь и повелитель любой довоенной кухни.

Справа же от лестницы была довольно симпатичная светлая комнатка с большим окном, из которого виднелись освещенные солнцем ели.

Здесь Надежде сразу понравилось. Правда, прежде чем перетаскивать сюда раскладушку, нужно было действительно доклеить обои. Одна стена была уже до половины оклеена простенькими обоями в веселый розовый цветочек, остальные же стены покрывал ровный слой аккуратно наклеенных газет.

Тут же в углу были свалены нераспечатанные рулоны обоев. Не хватало только клея, но Надежда видела в кухонном шкафу Аглаи Васильевны большой пакет крахмала, так что сварить клейстер не составило бы труда.

Она уже собралась приступить к работе, как вдруг ее взгляд случайно зацепился за броский заголовок на стене:

«Выборгский маньяк наносит новый удар».