скачать книгу бесплатно
Кэнто и Нацуки Хасэгава снимали квартиру на первом этаже длинного двухэтажного дома на окраине Мито. На первом этаже каждая квартира имела свой выход на улицу, а жильцы второго этажа проходили по общему балкону и спускались с торца здания по металлической лестнице. Второй этаж сейчас пустовал. Пользуясь этим, хозяин затеял ремонт крыши, который тянулся с августа.
Серое здание за своей спиной Кэнто воспринимал, как временное жилище: он не хотел считать его домом в том смысле, какой вкладывают люди в слово «дом». «Однажды у меня будет собственный иккодатэ[10 - Иккодатэ – отдельно стоящий дом, находящийся в собственности одного владельца. Традиционно двухэтажный.]. Два этажа, гараж внизу, белые стены, красная крыша», – говорил себе Кэнто, и это помогало ему спокойно относиться к неудобствам их скромной жизни в квартирке с одной маленькой комнатой, обустроенной Нацуки как васицу[11 - Васицу – комната в традиционном японском стиле.]. Они прожили здесь пять лет. Сначала поселились наверху (это было дешевле, а Кэнто отчаянно копил деньги), но хозяину не хватало жильцов, и он снизил аренду. Нацуки уговорила Кэнто перебраться на первый этаж. Он был против: можно было остаться на месте и платить ещё меньше. Позже Кэнто полюбил первый этаж, который давал ощущение собственного дома. Он открывал дверь и выходил на улицу, представляя, что не существует девяти дверей слева от него. Кэнто наслаждался этим чувством: выходить из своей двери своего дома, оглядывать окрестности, затем неторопливо идти по улице к перекрёстку – ощущение, что ты герой американского кинофильма. Ещё лучше было бы надевать шлем и садиться на мотоцикл. Но мотоцикл пришлось продать. Не беда. Он купит новый. Он совершенно в этом уверен.
Ноябрь в Ибараки – время момидзигари[12 - Момидзигари – посещение мест с красивыми видами ради любования осенней листвой.]. Деревья стояли в парадных ярких одеждах; люди семьями отправлялись в Ханануки, к водопадам Фукурода, посещали храмы. Кэнто не видел в красках осени чего-то особенного. Цветение сакуры и снег он находил красивыми и действительно мог почувствовать среди них волнение (особенно когда рядом с ним стояла девушка), но осень была для него только одним из сезонов, а коё[13 - Коё – «красный и жёлтый», слово для обозначения цветов осенней листвы.] – одним из состояний листвы. «Листья – это не цветы», – вспоминал Кэнто строчку из книги, которую он так и не дочитал, единственной книги, которую Кэнто купил сам.
На противоположной стороне улицы старик Накамура копался в своём саду. Кэнто поздоровался с ним, крикнув приветствие погромче: Накамура плохо слышал.
– Ааа, Хасэгава-сан, добрый день! – ответил ему старик. Кэнто хотел спросить время, но передумал: «Не расслышит, потом уйдёт искать часы…»
Мимо проехал небольшой фургон. Грязное полотно тента, зашитое в нескольких местах, мятый бампер, скрипящая ось – всё вызывало внутри Кэнто воспоминания о работе и какое-то уныние, и он будто подгонял фургон-развалюху взглядом, чтобы избавить себя от его компании. «Если бы я за рулём сидел – какой в этом почёт? – подумал Кэнто. – Одно уныние. И возит наверняка всякий мусор». Наконец машина скрылась за поворотом и снова стало тихо.
Сакаэ-тё (вопреки названию[14 - Дословно означает «процветающий район»]) был небогатым районом. В последние годы население стало убывать: люди предпочитали селиться ближе к станции или за железной дорогой.
– Я тоже заметил, что много домов стало пустовать, – подтвердил на днях Судзуки наблюдения приятеля. – Пускай себе. Только цены ниже.
– Не говорил никто, что это несчастливый район? Не слышал ты такого? – спросил тогда Кэнто, и Судзуки сразу ответил:
– Что за глупости! Через дорогу Бецурай-кодайдзин[15 - Синтоистское святилище (или дзиндзя) в Ибараки.] стоит. Если где и есть удача – так это у нас.
– Через дорогу – это Мотояма, – заметил Кэнто. – Ты веришь в это? Святилище, удача…
– Почему нет? Синто было до Ошей, останется после них.
– Значит, ходишь?
– По праздникам хожу.
Кэнто шагал к перекрёстку, чтобы сесть на автобус, но вспомнив этот разговор, замедлился, повернул налево и направился к святилищу.
* * *
«Дорогой» проживающие в Сакаэ-тё называли пятидесятое национальное шоссе, отделявшее их от Мотояма-тё. «Тоже полуживая, – подумал Кэнто, подходя к кобану[16 - Кобан – участковый пункт полиции в Японии.] и глядя на дорогу. – Или выходной. Нет, раньше по выходным много машин было». Он посмотрел на пешеходный мост, перекинутый через шоссе: подтёки ржавчины, выломанные стойки перил, написанный чёрной краской и после перечёркнутый иероглиф банды из северных районов. Кэнто вздохнул, вытащил сигарету, чиркнул спичкой, держа коробок рядом с лицом. Запах вспыхнувшей серы ударил в нос, спичка погасла. Он откинул её в сторону и перебежал дорогу. Обернувшись, Кэнто посмотрел на окна кобана. Здание выглядело безлюдным. Он зажёг другую спичку, прикурил и глубоко затянулся. «Курение – плохой выбор! Подумайте!» – так было написано на сигаретной пачке. Надписи появились в тот год, когда Кэнто стал совершеннолетним. Говорили, что в других странах теперь меньше курят. Кэнто волновало только одно: табак стал дороже. Только это.
«Налево или направо?» – подумал Кэнто, вспоминая, как лучше пройти к святилищу. Он не был там ни разу, хотя жил неподалёку. Он отчего-то избегал святилищ и буддийских храмов и теперь с удивлением спрашивал себя о причине. «Если всё это глупость, то и плохого не будет. А если от них есть какое-нибудь влияние, то сейчас (именно сейчас!) оно будет мне кстати. Надо максимально подготовиться».
Перед тории[17 - Тории – ворота с выступающей в обе стороны перекладиной перед синтоистским святилищем.] стояла женщина. Тёмную охру ткани её кимоно украшали хризантемы: бежевые, серебристо-серые, цвета маття. Кроме хризантем были другие цветы, которых Кэнто не узнавал. Край светлого дзюбана[18 - Дзюбан – подобное кимоно платье, надеваемое под собственно кимоно.] выглядывал из-под подола очень изящно, косой линией.
Кэнто подошёл к воротам и остановился, поравнявшись с ней.
– Добрый день, – произнёс он, кланяясь. Обычно Кэнто лишь кивал в таких случаях, но близость храма и утончённый наряд незнакомки будто заставляли его соблюдать подобающий уровень.
– Добрый день, – ответила незнакомка чистым невысоким голосом. На вид ей было немного за тридцать. Правильные черты лица, узкие глаза, выглядящие не то обиженными, не то смеющимися, белая кожа, маленький рот. «Она красива, но такая красота не в моём вкусе, – подумал Кэнто. – Это устарело. Такая красота устарела».
– Вы сюда за удачей? – продолжила женщина.
– За удачей, – ответил Кэнто.
– Сегодня хороший день, чтобы повесить эма[19 - Эма – таблички из дерева, на которых записываются прошения или благодарности, направленные к божествам ками.] на удачу.
– Да? Это замечательно.
– Вот, возьмите. Они не продают сегодня. А воскресенье – самый счастливый день, – она протянула Кэнто пустую дощечку. Он взял неровный пятиугольник с отверстием, посмотрел на иероглифы, написанные внизу красной краской: ????[20 - Поэтический фразеологизм из четырёх иероглифов; читается как «кусинсантан».], «проходить через тяжести и испытания».
– Это подходит для удачи? – удивлённо спросил Кэнто.
– Удача приходит через преодоление, – с лёгкой благородной улыбкой ответила женщина в кимоно. Кэнто кивнул:
– Спасибо вам.
– Спасибо вам, что пришли сегодня, – ответила она. – Скоро ударит мороз. А вы увидели золото, пока оно не пало на землю.
– Простите? – не понял Кэнто.
Правый рукав кимоно едва заметно качнулся:
– Гинкго.
Впереди них над изгибами тёмно-зелёной крыши святилища возвышалось старое раскидистое дерево. Листья его сияли самым ярким и чистым осенним золотом, и Кэнто впервые почувствовал красоту этого благородного цвета.
– Когда ударит мороз, все листья опадут за несколько часов. Может быть, в один час.
Кэнто кивнул. Он продолжал смотреть на великана. За кроной дерева ухаживали, и лучший вид был наверняка отсюда: с каменной лестницы, проходящей через ворота. Кэнто захотелось подойти и потрогать серый ствол с грубой корой. Он обернулся, чтобы попрощаться, но женщина уже тихо удалялась от него. Она перешла через дорогу, свернула за угол и вскоре скрылась за стеной бело-серого здания из бетона, нелепо смотревшегося рядом со святилищем. Кэнто пошёл вверх по ступеням.
Рядом с деревом стояла пустая скамья. Людей нигде не было видно, святилище тоже казалось отсюда пустым. Всё аккуратно, всё прибрано. На каменной дорожке ни листика, ни соринки. «Как дома сегодня утром», – вспомнил Кэнто своё пробуждение. Он повесил табличку рядом с другими. Написать пожелание было нечем, и он произнёс его про себя, шевеля губами. Ещё раз взглянув на гинкго и раздумав к нему подходить, он засунул руки в карманы и сбежал по лестнице.
На перекрёстке перед ним остановилась машина, и через опущенное стекло донеслось:
– Кэн! Хасэгава!
Это был голос Дзюбэя, вместе с которым он учился, а после бросил школу и работал на станции.
– Привет, – махнул ему Кэнто.
– Подвезти?
– Валяй. Мне к банку.
– О-го-го, Хасэгава крутит большие дела?
– Маленькие, – ответил Кэнто, захлопывая дверь. – Кстати, сколько времени? Вчера напился, остановились, – сказал он, отстёгивая браслет.
Они заехали в банк, поели удона, выпили пива (пиво было отвратительным на вкус). Вспоминали школу и то, что стало с ними после школы. Дзюбэй пытался начать жить в Токио: устроился таксистом, но за год влез в долги и вернулся в Ибараки. Работал в порту. Там дело у него пошло неплохо, и Кэнто подозревал, что Дзюбэй замешался в чём-то не совсем законном, вроде контрабанды. Дзюбэй был противником Игры, а Кэнто – противником грязных денег. Сейчас он считал, что Игра дана людям как раз для того, чтобы от подобных пороков избавиться – он стал убеждать в этом Дзюбэя. Судя по его реакции, Кэнто верно предположил на счёт порта. Они начали спорить всерьёз, как делали это ещё мальчишками, но быстро прекратили. Их споры всегда сами собой приходили к простой истине: «Можно так, а можно эдак. Поехали пить!»
Кэнто затащил Дзюбэя в «Идзуми», и остаток вечера они провели за столиком у музыкального аппарата, в тот день, как назло, отказавшего. В этот раз Кэнто следил за тем, что пьёт и сколько пьёт: он собирался завтра играть.
4
На следующий день Кэнто встал раньше Нацуки. В животе его было то особое чувство волнения, которое испытывают настоящие игроки, приятное чувство для Кэнто. В этот день все приметы исполнялись им с особым вниманием. Ничто не могло отвлечь его от предстоящей игры: ни засорившийся слив, ни пролитое молоко (тем более, что пролитое случайно молоко означало удачу – Кэнто слышал это в детстве от бабушки). Он доедал кукурузные хлопья с молоком, когда на кухню подошла Нацуки.
– Ты сегодня работаешь? – спросил Кэнто. Расписание на ферме часто менялось, и он никак не мог его запомнить.
– Нет, сегодня выходной. Завтра и послезавтра, – ответила она.
– Я в городе пообедаю.
– Хорошо.
Сегодня ему хотелось, чтобы Нацуки говорила с ним теплее, так, как она говорила в их первый год. Кэнто понимал, что без шага навстречу с его стороны то общение не вернуть, и он не мог сделать такой шаг: всё внутри него сопротивлялось этому. Проще было винить Нацуки в холодности, чем делать шаг навстречу.
Он вышел, не сказав ей больше ни слова.
* * *
Кэнто доехал на автобусе до реки. Поездка на синем автобусе компании «Ибараки Коцу» обходилась в лишних пятнадцать иен, но Кэнто не хотел ждать и сел в пустой салон. «Зачем они ходят, если почти нет пассажиров? – думал он, оглядывая ряды кресел, обтянутых тканью фирменного цвета. – Те люди, что не едут на велосипеде, мотоцикле или машине – они всегда выберут дешёвый».
Сделав положенный крюк, автобус перебрался через железную дорогу и встал.
– Господин пассажир, – водитель, высунув почти лысую голову в салон, окликнул Кэнто. – Господин пассажир, поломка. Придётся подождать следующего автобуса.
– Сколько ждать? – спросил Кэнто.
– Минут двадцать, – ответил водитель, делая неопределённый жест рукой. – Компания вернёт стоимость билета. Надо будет обратиться в главный офис. Я дам вам карточку с адресом и телефоном.
Кэнто подошёл к водителю, взял карточку:
– Я выйду.
Мост через реку недавно отремонтировали. На пешеходных дорожках лежала новая плитка. Кэнто пошёл по левой стороне, хотя все выбирали ту, с которой открывался вид на озеро. Справа полыхал осенними красками парк и в неподвижном зеркале озера отражалось чистое небо. Слева вяло текла обмелевшая река Сакура. С края пологой широкой насыпи трое парней кидали в воду плоские камни, а позади них сидела на чьей-то куртке девчонка с короткими волосами. Она хлопала в ладоши, если камень делал много прыжков по воде. Кэнто был неплох в этом. «Надо посильнее подкручивать. Но если камень никчёмный, то ничего не выйдет. Да, камень нужен правильный». Он вдруг вспомнил, что кидал так камни вместе с Нацуки, только не здесь, а в парке. Казалось, это была какая-то другая Нацуки.
Кэнто сошёл с моста, за красным кирпичным зданием повернул налево и пошёл по улице Экинан в сторону центральной площади. Эта часть города отличалась от Сакаэ-тё (и тем более Ватари-тё, который был скорее деревней, чем пригородом). Дороги, знаки, ограждения, облицовка домов – всё здесь было чище и аккуратнее. По правую руку возвышался одиннадцатиэтажный жилой дом. Дом был новым, и Кэнто слышал, что квартиры здесь дорогие.
На улицах было тихо. После убийства премьер-министра Эрисаку, случившегося в этот день в шестьдесят седьмом, праздник перенесли на октябрь[21 - Имеется в виду праздник Сити-го-сан. В этот день детей в возрасте трёх, пяти и семи лет приводят в синтоистские храмы.]. Хотя с тех пор прошло уже много времени, в некоторых префектурах – по большей части расположенных на Кюсю и Сикоку – его всё ещё отмечали в ноябре. Так было и в нескольких храмах Ибараки, но не в Мито.
Занятый предстоящей Игрой, Кэнто позабыл про дату. У него была цель, надежда, и ходьба доставляла ему удовольствие. Он перестал даже обращать внимание на проезжающие легковые машины, хотя обычно рассматривал каждую, помечая её в голове фразами вроде «эту бы я никогда не купил» или «если перекрасить, то неплохой вариант».
Мимо прошли двое мужчин в хороших костюмах, с кожаными портфелями в руках. Вслед за ними проехала девушка на велосипеде, и Кэнто обернулся, провожая её взглядом. Девушка остановилась на переходе, ожидая светофора. Не снимая правую ногу с педали, она опёрлась на левую, наклонив велосипед и скрестив руки на руле. Она была похожа на модель, позирующую для обложки журнала.
– Эй, ты что, окаменел? – раздалось рядом с ним. Кэнто обернулся: на него хмуро смотрел из-под густых бровей мужчина лет пятидесяти. Он стоял, опёршись на ручку большой телеги, нагруженной какими-то тюками. Зимнее длинное пальто его было грязным, волосы на голове давно не мытыми, поседевшая, но не белая борода торчала клочками во все стороны.
– Что встал? – повторил он.
Кэнто отошёл к магазину, и мужчина (должно быть, привокзальный нищий) покатил мимо него свою повозку. Поравнявшись с Кэнто, он повернулся и произнёс:
– Игрок, да?
– С чего ты взял? – резко ответил Кэнто. Незнакомец был ему неприятен, к тому же от него воняло.
– Сразу видно. Ну и дурак.
– А ты не дурак? Сыграешь – может, заживёшь нормально. Чего тебе терять?
– Свободу! А ты дурак. Ты не свободен.
– Где твоя свобода? – разошёлся Кэнто, с трудом удерживаясь, чтобы не ударить нищего за оскорбление. – Свобода – это деньги, так устроен мир.
– Свобода – это без денег!
– Пошёл ты… – махнул Кэнто рукой и зашагал дальше. Сзади раздался смех нищего, перешедший в кашель. «Надо было ему двинуть», – подумал Кэнто, представляя этот удар, его последствия, свой взгляд.
* * *
Чёрная комната – овальное здание, построенное по чертежам Ошаспелей – стояла на центральной площади перед городской мэрией. Её называли консервной банкой, горелым пнём и так далее. Идеальный бетонный цилиндр высотой шесть метров, без единого окна, весь матово-чёрный. Пришельцы указывали людям, где желают разместить свои строения. Иногда приходилось сносить мешающие здания (так было в нескольких районах Токио): Ошаспели не допускали возражений. Внутри цилиндра находилось несколько овальных комнат; обычно их число было кратно четырём.
На большом квадрате, мощёном серым камнем, не было ничего, кроме здания мэрии и чёрной «консервной банки» – одна неуютная пустота. Скамейки теснились по краям этой пустоты, возле цветников, за которыми чернела кованая ограда. «Сегодня не многолюдно», – отметил про себя Кэнто, подходя к створкам дверей – двум высоким прямоугольникам, расположенным в углублении. Внутри него зашевелился холодок азарта. Кэнто почувствовал, что руки вспотели. Он вытер их о джинсы. «С левой руки», – вспомнил он свою примету и прикоснулся левой ладонью к полосе, разделяющей створки. Двери медленно и бесшумно ушли в стены. Кэнто глубоко вдохнул и сделал шаг вперёд.
Внутри здание казалось больше. Это отмечали все игроки, однако для Кэнто тайны пришельцев не имели самостоятельной ценности, не были интересны. Важна была только Игра. Освещённый тусклым светом коридор вёл в центральный зал. Сюда выходили двери игровых комнат. Стены, пол, потолок – всё было покрыто мягким чёрным материалом, гасящим звуки. Снег ли, слякоть ли – он всегда оставался чистым, чёрным.
Кэнто остановился, снял и сложил куртку. Рядом с ним в стене зияла прямоугольная ниша. Здесь надо было оставить те вещи, которые нельзя брать с собой. Он отстегнул часы, проверил карманы брюк, сложил всё аккуратно. Кэнто запоминал, как сложил вещи, и повторял порядок тех дней, когда выигрывал или не проигрывал. У него было несколько удачных расположений и несколько «запретных». В этот раз он поместил часы в дальний левый угол, куртку развернул рукавами наружу, перед левым рукавом поставил стопкой три монеты. Он закончил и ждал. Шторка ниши опустилась и стала частью стены, совершенно от неё неотличимой. Слева открылась дверь. «Если считать по часовой стрелке от входа, третья, – подумал Кэнто. – Хорошо. Ни разу не играл в четвёртой[22 - Четвёрка считается в Японии несчастливым числом, возможным предвестником смерти.]». Кэнто снова вытер руки и решительными широкими шагами вошёл в комнату. Дверь беззвучно закрылась за его спиной. Перед ним в кресле с высокой спинкой, обитом всё тем же материалом, сидел Ошаспель.
Все пришельцы выглядели одинаково: высокие, худые, с лицом сорокалетнего мужчины, гладко выбритым, с коротко подстриженными волосами. Все носили тёмно-бордовые пиджаки на чёрную рубашку без галстука и чёрные брюки. Эмоции никак не проявлялись в их речи и мимике – по крайней мере Кэнто ни разу таковых не заметил. Они казались Кэнто машинами: ему было удобно так представлять их себе. Другие игроки рассказывали, будто бы видели смеющегося Ошаспеля, но Кэнто не мог в это поверить и считал рассказы выдумкой.
Ошаспель сидел неподвижно и смотрел на него. «Что это, если не машина?» – подумал Кэнто, садясь в такое же, как у пришельца, кресло. Круглый стол между ними был ярко освещён, посередине лежала колода карт. В ней было больше шестнадцати, нужных для Игры – Кэнто не знал точное число. К тому же колоды различались: судя по рассказам игроков, существовало несколько тысяч разных карт. Однако всех интересовали только два рисунка: чёрный круг и такой же круг, будто разрезанный ударом кэса-гири[23 - Кэса-гири – диагональный удар мечом сверху вниз в упражнениях тамэсигири.] на две половины. Целый круг означал удачу, половины – неудачу.
– Мы готовы начать Игру? – задал Ошаспель обычный вопрос. Голос его был похож на голос диктора новостей: подчёркнуто правильное произношение, токийский акцент.
– Да, – ответил Кэнто и впился взглядом в колоду.
Ошаспель закрыл глаза. Как только веки его сомкнулись, карты колоды взлетели над столом и тут же упали вниз, заняв свои места: четыре ряда по четыре. Лишние карты пропали. Это происходило так быстро, что невозможно было уследить за движением даже одной карты: что-то мелькало в воздухе над столом, пропадало – и вот перед тобой шестнадцать карт, шестнадцать узких тёмно-серых прямоугольников с тонкой серебряной линией вдоль края и диагональной полоской в центре. Один человек из Фукусимы как-то сказал Кэнто, что будто бы увидел рисунки карт, когда те зависли над столом. После этого Кэнто бросал дома обычные игральные карты на стол, моргая глазами и тренируясь быстро замечать рисунок. «Этот парень наврал, – утвердился в своём мнении Кэнто, когда карты легли перед ним. – Невозможно ничего увидеть».
Кэнто старался быть спокойным, сосредоточенным на удаче, но хотя в голове его как будто сложилась желанная атмосфера, тело Кэнто вело себя так, как ведёт себя тело человека при большом волнении, при угрозе жизни: руки становились ватными и тяжёлыми, сердце часто билось, становилось жарко, на лбу выступали капли пота. Кэнто сжал зубы и протянул вперёд правую руку. Он задержал её над ближним к себе четвёртым рядом, затем передвинул вперёд и вправо и прикоснулся к третьей карте второго ряда – угловой карте «внутреннего квадрата» (так называли игроки четыре центральные карты). Кэнто убрал руку, и карта, поднявшись и сделав мгновенное движение в воздухе, перевернулась.
Чёрный круг!
Глаза Кэнто расширились, дыхание сбилось. Он радостно улыбнулся и сразу открыл вторую: Кэнто знал, что удача часто приходит не одна, и что нельзя терять времени. Первая карта третьего ряда моргнула в воздухе.
Снова чёрный круг!
Первыми двумя он открыл пару, означавшую удачу. Они не закроются. Теперь это его, Кэнто Хасэгавы, удача. Что дальше? Играть дальше? Он не знал. В прошлой партии он тоже взял первую удачу рано, а после была одна неудача, вторая… Может быть, на столе больше нет хороших карт. По крайней мере, вероятность, что они там есть, стала меньше. Значит, надо закончить на сегодня. Выгоднее прийти завтра и сыграть с начала, с шестнадцати.
– Я закончил, – произнёс Кэнто и сразу повторил: – Я закончил.
Ему нравилось его решение, ему нравился его голос. Он чувствовал себя профессионалом, подготовившимся к партии, сделавшим правильный выбор, а теперь хладнокровно завершившим её. Он почувствовал себя хозяином судьбы.
Свет над столом потускнел, двери открылись.
Ошаспель молча и без движения сидел в своём кресле, смотря не то на Кэнто, не то сквозь него. Кэнто встал, кивнул и вышел.
5