27 февраля

Александра Казакова

27 февраля

Солнце падает в закат, как неисправный шлагбаум на переезде. Самый конец зимы, месяц до равноденствия. А именно в равноденствия, когда окружность хода солнца пересекает горизонт своей серединой, там высота меняется сильнее всего, сумерки самые короткие. На московской широте всё-таки заметно. Сумерки уже совсем сгустились в цвет «утро перед школой» в центре неба. Ясно. Заря пока южнее западного направления. Когда едешь на север, она в левом заднем стекле. А полная луна – в переднем правом. Ориентация – север, где сходится долгота, верх карты, более пологое солнце. Спиной к жарким тропикам, к жаркому влажному воздуху, лицом к медведям, трущимся о земную ось, к звёздам по горизонтальному кругу.

27 февраля 2040 года. Это точь-в-точь как 27 февраля 2000 года. Даже погода такая же: тринадцать градусов мороза, солнце было днём. Температура падает с трёх часов. Ветер с заката, с гнилого угла. Я одна. Все на дороге где-то вдали, словно в другом мире. В том числе тот, кто прямо сейчас несётся на множество людей и может их раздавить. Не раздавит. Я ему навстречу, уложила стрелку спидометра на отметку «250», это позиция цифры «3» на часах, отметки дальше – ненастоящие, для понтов, их везде ставят. Дальше разгоняться уже нельзя. Никогда такое не чувствовала. Всё за окном буквально проваливается назад, кажется, что сейчас всё разрушится и будет голое пространство. Последние секунды страшно растягиваются, вот здесь Голливуд не врёт.

Хочу ли я, могу ли я, магнолия. Я бы могла спокойно ехать домой, но этот вариант уже в прошлом. Так что его нет. Он был какие-то минуты назад, минуты, на число которых может опаздывать автобус в час пик. Сколько-то метров на юг. И хорошо, что его больше нет, что мной убита другая версия, версия выжившей. Помню, лет пятнадцать назад прочитала крутые выражения «невероятно отстойный дар» и «дефективное бессмертие», его подвид. Вот самое то к этой ситуации. Страшно получить такой дар в виде жизни за счёт чужих смертей. Я читала про дезертиров, как они жить не могут. Физически могут, может, и даже здоровы, но это ходячий овощ. Это человек, который украл. И склонять к такому, воспитывать в стиле «ты один у мамы» – даже страшнее, может быть.

Поэтому все хэппи-энды отменяются. Сорокалетняя Мариночка сейчас влетит в полное перекрытие на скорости двести пятьдесят километров в час. Одинаково развитые руки направляют чётко туда. Летишь навстречу звёздам, не путая педали. И зачеркнув все планы на будущее, все перспективы свои и чужие. Смотрю в зеркало на себя – я страшно похожа на героиню «Подземелья ведьм», мне об этом говорили ни один раз, спрашивали, не в честь ли назвали. Вот это совпадение! Если учесть сегодняшнюю дату и мой возраст… Интересно, упомянут об этом или нет? Только я выше сантиметров на двадцать, а так – даже голос похож. Надо же, как бывает.

Родным, конечно, придётся поплакать. Ладно. Правдивая сцена из фильмов ужасов куда страшнее: когда у человека ничего не вырастает, он не становится монстром, а личность исчезает. Душевно это уже не то. Нет, глаза никаким огоньком не светятся. Вот есть человек, каким его привыкли знать. Но заговариваешь с ним – а его внутри нет. Есть что-то странное, страшное, что не может любить, не слушает тебя – только потребляет и нападает. То, о чём говорят родители деградантов. Но этого уже не будет.

Да, сейчас бы учительница математики сказала: «Вот это ты помнишь. Какая погода была сорок лет назад. Если бы теорему косинусов так в голове держала». Конечно, какая была погода, я сама читала, когда посмотрела «Подземелье ведьм». Это образы, они живые. А ту самую теорему косинусов я поняла как блондинка: фраза «без удвоенного произведения» – это минус на самом деле, а я просто не написала, думала, что так и надо, без удвоенного произведения – значит, его не прибавляем. Тогда смеялись все.

На английском тоже было веселье. Помню, изучали названия комнат, надо было распределить предметы. Я говорю: «Душ в спальне, тарелки в коридоре, кровать на кухне, телевизор в ванной». Ещё, когда была тема погоды, надо было соотнести погодные условия с настроением детей. Про мальчиков, торопящихся домой в грозу – «они получают удовольствие от катания». Сочинение написала про Джейн Эйр, где у Джона есть ещё одна сестра и её Джон избил до смерти. Но сильнее всего все запомнили, как мы изучали родственников и семейное положение. Надо было понять предложение и сделать вывод. Например: у родителей Джона двое детей, вывод – у Джона есть брат или сестра. Я перевела своё:

– Мэри не замужем уже три года.

– Вывод?

– Mary is a widow. Мэри вдова.

– А ещё один вариант?

– I know word “divorced” but I hate divorces.

Это слышала директриса.

Вообще, у меня есть некоторый эффект Манделы. Всех разведённых мой мозг с удовольствием превращает во вдов. Одной подруге я дала прозвище Императрица вдовствующая. А в новогоднюю ночь увидела одинокого соседа, он был с дочерью и какой-то женщиной. Она назвала себя матерью его дочери. Я едва удержалась, чтобы не сказать, что считала её мёртвой. Мог быть скандал у них потом. Сосед же мне сразу объяснил, что она жива. Хуже было бы только пожалеть, что она не умерла. И дело не в том, что я желаю кому-то смерти. Просто не люблю, когда люди друг от друга отказываются.

Помню, как летом, когда я должна была пойти в седьмой класс, родители сильно озаботились моей четвёркой по математике, единственной на последней странице дневника среди пятёрок. Даже однажды мама легла спать днём и говорила: «У тебя четвёрки по математике, кошмар». Я не выдержала и сильно засмеялась. А мне нашли специалиста, с авторской методикой, между прочим, вытягивает безнадёжные случаи. Не репетитор, коррекция учебного процесса. К счастью, каникулы были забиты, это веселье мне предстоит лишь с сентября. Мама рапортовала классной, что взялась за меня, будем четвёрочки изживать.

На входной диагностике сначала мне предложили посмотреть на картинки, зафиксировали, что везде, где есть люди, я смотрю на лица. Потом давали логические задачи. Потом я решала обычные школьные задания. Изобретательница гениальной методики качала головой, записывала и не то хмурилась, не то торжествовала. В конце она мне поставила клеймо нейроотличной и стала составлять рекомендации. Жёсткое доминирование логики и распорядка, короче. Никаких манёвров. Специальные упражнения, не только физические. Нет, скороговорок там не было, были разные на удержание внимания.

В тот год, помню, сентябрь был тёплый. Особенно его самое начало. Я только собралась на балкон с книгой – нет, строго за специально оборудованный стол. Оборудованный, как для инвалида. Мама сидела рядом.

– Можешь идти.

– Нет, Марина, я должна за тобой следить. Так положено.

– Сколько дней?

– Дней? Месяцев или даже лет. Пока не выправишься.

– Мама, со мной всё в порядке! Я здорова! Давай уберём эти костыли.

– Сначала ты выйдешь на устойчивую пятёрку по математике.

Я чувствовала себя героиней фильма, где здорового отправили в психушку. Это сюрреализм, это город Зеро. Человека, у которого всего лишь одна четвёрка, прогонять через невесть что. В пятом классе я смотрела фильм «Ох уж эта Настя!». Про меня прямо. Моё сочувствие всем Настям, которых ради пятёрок, успешного успеха и прочей ерунды пытаются превратить в земную и правильную Свету. Это настоящее разламывание мышления. Из тебя делают кого-то явно другого. Отражение из фильма «Волшебное зеркало, или двойные неприятности». Но его я посмотрю уже потом, а тогда я себя чувствовала только Настей. Настей, которая будто бы страшно виновата, что она не Света.

Мне с первого сентября категорически запрещалось улетать из этого мира. Никаких Настиных пантер, а в моём случае – никакого смешения времён и гостей из прошлого. Инквизиторша в деловом костюме объявила моё мышление мыслепреступлением. «Считай, что жизнь – это навсегда. Это старым позволительно отключаться и улетать, а тебе ещё очень много лет предстоит. Так что цель – максимальная адаптация». А мне так было очень скучно. Словно это не я вся, а процентов тридцать от меня. Великая Савельева, привыкшая работать с теми, кого, может, имеет смысл ограничить, чтобы развить хоть что-то, делала ложные выводы в отношении меня.

Мне запретили слушать музыку и петь, мол, это нарушает доминанту левого полушария. А во время переписывания упражнения в тетрадь – от такого Савельеву хватил бы удар. А творческие задания надо было выполнять по строгой схеме, как математику. Я должна была влюбиться в математику – получалось всё наоборот. Из-за неё всё это! Я должна дружить с ровесниками и только с ровесниками, даже если скучно. Должна перестать представлять себя кем-то. Должна ощущать себя строго там, где нахожусь, даже если это неинтересно. Моё пространство должно ограничиваться стенами комнаты и тремя измерениями. Нет, ещё четвёртое – время.

Мне хотели привить линейное восприятие времени. То, на которое многие жалуются, мол, у них день сурка. То, с которым борются, сознательно растягивая, замечая всякие мелочи. Я мелочи не замечаю, но у меня время вязкое. У меня прошлое, настоящее и будущее как будто вместе. Это очень нравилось учительнице русского, ведь я не говорила, что книги устарели. Я слушаю старые песни, смотрю фильмы огромной давности – и всё сейчас. Я женщина из девяностых, у которой мужа убили, хотя физически я в середине 2010-х и замуж не выходила. У меня умершие как живые, а живых могу представить мёртвыми. Я как будто старше намного. У меня нет двух одинаковых дней, как не существует одинаковых людей.

Упражнения были направлены на изменение мышления. Чтобы быть здесь и сейчас – раз, быть полностью правосторонней – два. Меня заставляли перекладывать телефон в другую руку и к другому уху. Чистить снег в правую сторону я так и не научилась. Месить тесто или фарш, чистить зубы, ещё много всего – всё это так и осталось на левой стороне. Амбидекстрия всё-таки чаще встречается у женщин и является абсолютной нормой, просто об этом редко говорят. Ни по одному пункту у меня нет дислексии. А волейбол в школе я не любила потому, что скучно и страшно проиграть, вот и всё. Помню, как из-за этого самого накричала на невиновную одноклассницу, потом стыдно было.

Прописи? Это шутка такая? Под присмотром мамы? Меня точно разыгрывают. В седьмом классе при отсутствии проблем – самое то, конечно. Не книги же читать, а то вдруг улечу из этого мира. А ещё издевательская лотерея под названием «скажи, когда пройдёт минута». Мама засекала, и пока я не скажу точно, не переходили к чему-то другому, точнее, не должны были, просто заканчивалось терпение. Я пыталась считать секунды про себя, но получалось то слишком быстро, то слишком медленно. Нет у меня встроенных часов! Я определяю время по часам и по солнцу, а также по косвенным признакам вроде отправления поездов.

Какой великий смысл в том, что я во время еды смотрю на стену, а не в текст? Не знаю. А почему мяч от пола надо отбивать строго правой рукой и строго глядя на него? Причём ещё нужно синхронизировать дыхание. Думать об этом надо всё время. Была осень, но не такая, как всегда. Я словно смотрела через узкую щель на всё. Тоска невероятная. В очередной раз задумаешься – и вот он, ругающий голос. Родительские голоса, голос самой Савельевой и её свиты, к кому я ездила дважды в неделю (эти дни были окончательно выброшены из жизни). Я стала злиться и много ругаться по любому поводу, от недостаточно хорошей погоды до ожидания автобуса на минуту дольше. Могла легко ни с того с сего наорать на человека, а голос у меня сильный.

Утро превратилось в тягость. Опять новый день! А ещё от меня требовали улыбаться этому самому новому дню.

– Мама, мне даже плохой сон сегодня приснился.

– Витаминов не хватает.

– Я что, мышь какая-то?! Я человек вообще-то. Мне плохо именно морально, а ты говоришь как Раиса Захаровна. Мне скучно жить по линеечке. Почему вы с папой не были отличниками, но к вам никто не лез?

– Тогда ещё не было того, что сейчас. Не умели, не знали. Мы хотим тебе лучшего будущего.

– Мне не подходит эта методика. Каждый день как пытка. Я учусь со скрипом теперь. Или что, если плохо – значит, правильно?

– Пятёрка по математике нужна. По алгебре и геометрии.

Пятёрки мне как раз не давались по тем самым коварным предметам. В контрольных было хитрое пятое задание, его никогда не разбирают на уроках, даже когда время есть, специально. А вызов к доске – на сложную задачу, когда весь класс не знает, куда спрятаться. Я пыталась найти эти задания в Интернете, но мне давали более сложные. Позиция была такая: именно я для пятёрки по математике должна была делать больше, чем другие, от меня ждали того же полёта мыслей, как на литературе или истории. Но не такой же полёт, а какой-то специальный, математический. Мои ассоциации нещадно пресекались как нарушение специализации полушарий.

Нельзя было на урок геометрии приносить в голове песни Анны Герман, а на алгебру – образы из «31 июня». Даже если оно помогает, всё равно нельзя! Других ругают, что у них образы не оживают, не применяются к жизни. У меня применяются – опять не так. Конечно, не так только Савельевой, в школе спокойнее ко всему относятся. Как вообще мыслят левополушарные люди? Всё-таки не так, как говорит Савельева. У неё пишут примитивные тексты на темы «Как важен порядок», «Какой почерк – такой и человек». Я читала книги Перельмана, не того, кто с премией, а другого, советского. Я и гуманитарий, и технарь одновременно.