Русскому воину посвящается…

Александр Веселов

Русскому воину посвящается…

Война сурова

Война сурова. Крут её замес.

Чуть оплошал – и смерть уже в полшаге.

Но даже на войне не без чудес,

Когда ты полон веры и отваги!

Июнь сорок второго. Подо Ржевом

Бои кровопролитные гремят.

Сколько ребят на этом рубеже мы

Зарыли в землю, и каких ребят?

В дремучих топях и густых лесах

Спят вечным сном безвестные герои…

А может, где-то там, на небесах,

Плывут их души над Россией строем?

Эх! Разве было б легче нам с тобой,

Когда б мы знали, что за синей далью?

До мелочей я помню первый бой

Крещение своё огнём и сталью.

Тащились мы к позициям полночи.

То тракторов нет, то с заправкой швах

И пушка вес имеет, между прочим,

И дождь шурует, и ползём впотьмах.

Мне повезло: из местных проводник

Колонну нашу до позиций вёл.

Радушный и приветливый мужик,

А дождь всё шёл, не затихая, шёл…

Грязь по колено, тракторы ревут,

Моторы раскалились до красна.

Война, друг мой, это тяжёлый труд.

Бесчеловечный, адский труд – война.

Вот мы на месте. Вырыли окопы.

Скатили сверху гаубицы в них.

Никто не донимал ненужным трёпом

И даже дождь в конце концов затих.

Масксетки натянув, мы их травой

И листьями надёжно забросали.

Осталось ждать. Утра ждать. Утром бой.

Мы жахнем так, чтоб немцы завизжали!

Скорей рассвет бы. На пределе нервы.

И вот всё ожило и тут и там,

Когда луч солнца тонкий, самый первый

Разрезал тьму ночную пополам.

Чёрт побери! Только при свете дня

Я с ужасом свою ошибку понял.

Расчёт смотрел с упрёком на меня:

– Мы у фашистов словно на ладони!

Так маху дать! За это ж трибунал…

Мгновенно пролетело в голове.

Эх! Лучше бы снаряд в меня попал

И разбросал останки по траве.

Мне жаль ребят. Я б видеть не хотел,

Как батарею захлестнёт огнём,

И горстка изуродованных тел

Всплыла в воображении моём.

– Открыть огонь! – из трубки телефона

Расслышал я приказ сквозь треск и гам…

– Ого-о-о-нь! – я повторил, и следом тонны

Из гаубиц взметнулись на врага.

Снаряд к снаряду точно в цель легли.

Метались ошарашенные фрицы.

Командный пункт мы в клочья разнесли

И ждём ответ- пора перекреститься!

Фашист совсем недолго размышлял.

С десяток пушек подключились к делу.

Завыло небо, дрогнула земля,

Кругом загрохотало, загудело.

Но чудо, чудо! Мимо все снаряды!

Фонтанов чёрных брызги тут и там!

Что смерть продефилировала рядом,

Не верили мы собственным глазам.

Война сурова. Крут её замес.

Чуть оплошал и смерть уже в полшаге,

Но даже на войне не без чудес,

Когда ты полон веры и отваги!

Грохочет поезд

Грохочет поезд. Город Барвенково.

Вокзал, стоянка несколько минут…

Народ к вагонам. Шум… и снова, снова:

– Пётр Алексеич! Михин! Вас здесь ждут!

Оркестр «Славянкой» бросил в дрожь перрон.

Дыши, солдат, орденоносной грудью.

– Пётр Алексеич! – и со всех сторон

С цветами люди, со слезами люди…

Как много незнакомых добрых лиц:

И старики, и молодёжь, и дети.

А на одной из «огненных» страниц

Кончается февраль. Год сорок третий…

Вот штаб полка и жёсткий взгляд в упор.

Майор с тревогой: – Мы окружены…

Приказ: прорваться к нашим за бугор,

Пакет доставишь – люди спасены.

Гул самолётов в небе Барвенково.

Повсюду кружат чёрные кресты…

Фашист бомбит, и разворот, и снова

Летит на город ужас с высоты.

Деревья в клочья, и дома, и хаты,

Огонь и дым вокруг, огонь и дым.

Как будто озверел фашист проклятый.

А лейтенанту дан приказ: «К своим!»

Разведчик Михин Пётр, командир взвода,

В боях прошедший Ржев и Сталинград,

Под Курском бил врага в двадцать два года.

Двадцать два года – опытный солдат!

Ревут моторы, и сирены воют.

Треск пулемётов, бомб ужасный свист.

Того гляди, осколками накроет,

Землёй засыплет, как упавший лист.

Ныряет Пётр то в яму, то в кювет.

Он должен выжить – выполнить приказ.

Вдруг видит Михин женский силуэт.

И тут его истошный крик потряс.

– Там дети!.. Дети! Привалило их!

Гора обломков – рухнувшая хата

– Задумался солдат и через миг

Он разбирал завал и звал: «Ребята!»

Но тяжела разбитая стена,

Её не в силах одному поднять.

Заметил Пётр: поодаль старшина

То льнёт к земле, то пробует бежать.

– Друг! Пособи! Но тот махнул в ответ

– Мол, до тебя нет никакого дела.

В горячке Михин вскинул пистолет

И закричал: – Ко мне! – остервенело.

Натужились. Отброшена стена.

Пётр разгребает бешено завал.

– Ну где же дети? – хмыкнул старшина,

И вдруг услышал: кто-то застонал.

А женщина босая, в летнем платье,

Всё повторяла, стоя на снегу:

– Детишки там, детишки под кроватью,

Их девять крох, я показать могу!

Отбросил лейтенант последний хлам,

Что придавил железную кровать,

И видит: дети жмутся по углам,

Давай по одному их доставать.

– Не уходи! Нас, дяденька, спаси!

– От ужаса как будто не в себе,

Кричал мальчонка, чуть набравшись сил:

– Я вырасту! Я помогу тебе!

Ни к ордену героя, ни к медали

За подвиг тот никто не представлял.

И о наградах думал он едва ли…

О детях думал он! Детей спасал!

Пакет доставлен. Выполнен приказ.

И Михин снова на передовой.

Ещё десятки, может, сотни раз

Он с нечестью фашистской примет бой.

Грохочет поезд. Город Барвенково.

Вокзал, стоянка несколько минут…

Народ к вагонам. Шум… и снова, снова:

– Пётр Алексеич! Михин! Все Вас ждут!

Спасённые в далёком сорок третьем,

Забудченко Галина, Вера, Нина…

Все выросли давно, давно не дети

– Диденко Рая и Володя Пивень.

Малая Шура и Малой Володя, Н

еподалёку тихий Саша Скиба.

А вот и Ваня Тимченко подходит:

– Пётр Алексеич! Вам за жизнь спасибо!

Оркестр «Славянкой» бросил в дрожь перрон.

Дыши, солдат, орденоносной грудью.

– Пётр Алексеич! И со всех сторон

С цветами люди, со слезами люди…

Восемнадцать

Звонкой струной тьму пронзил первый луч.

Чёрного неба ни капли не жаль.

Вся, испещрённая клочьями туч,

Засеребрилась молочная даль.

Солнце всё выше и выше ползёт.

– Шагу прибавить! – звучит на ходу.

Взвод к Самодуровке спешно идёт.

Цель: окопаться, держать высоту.

Фляга с водой. На груди автомат.

Шли восемнадцать. Скрипела кирза.

В этом строю среди этих ребят

Русские шли, шёл чеченец, казах.

Соль выступала на спинах, как снег.

Пыльной тропой среди русских равнин

Шли украинцы, татарин, узбек,

Азербайджанец шагал и мордвин.

Поле ржаное. Поодаль берёзки.

Как на ладони широкий простор.

– Вот мы на месте, – сказал Романовский,

– С этой высотки хороший обзор.

Но не успели бойцы закрепиться,

Землю стряхнуть не успели с лопат,

Прячась во ржи, замаячили фрицы,

И раздробил тишину автомат…

Бой завязался! Отчаянный бой!

Немцы в атаку безудержно прут.

Первый упал, за ним рухнул второй,

Третий, четвёртому тоже капут.

Пули, как пчёлы свинцовые, роем,

Возле ноги, под рукой, у виска.

Вот уже ранен смертельно Григорий,

Замер Степан, бросив взгляд в облака.

Жуткий замес: кровь, земля и зола!

Бьют автоматы! Неистово бьют!

Кажется, нет им, фашистам, числа

– Вместо упавшего трое встают.

– Так повоюем же! – крикнул Ильяс.

– Помним приказ мы: «Ни шагу назад!»

Их больше сотни, ребята, на нас,

На восемнадцать советских солдат!

Солнце всё выше, всё яростней бой.

Дым поднимается, поле горит.

Словно закрывшись от пули рукой,

Рухнул Иван, Пётр убитый лежит.

Вздыбило землю разрывом гранаты.

Тело шальные осколки пронзили…

Но не молчат, не молчат автоматы,

Пули с десяток фашистов скосили.

Вдруг наступила кругом тишина…

Ветер былинку колышет слегка,

Чёрного дыма в полнеба стена,

Редко желтеют сквозь мрак облака.

Это затишье – бойцам передышка.

Тихо сидит Емельянов Василий.

Что – то бормочет он вслух еле слышно,

Свой автомат протирая от пыли.

Рядом прилёг Дурнаков Михаил.

Может, Орловщину вспомнил свою,

Маму, отца и хатёнку, где жил,

Синюю речку в зелёном краю.

Степи родные зовут Ордалбая,

Слышит он топот и конское ржанье.

Видит, как вольный табун пролетает,

Чувствует храп и живое дыханье.

Боль и тревога в глазах у Рахмана.

Держит в руках автомат он едва.

Ноет мучительно свежая рана,

Будто свинцом налилась голова.

– Знаешь, Рахман, а ведь я из – под Курска!

– Бросил Семён. – Здесь родные мои.

Утром, бывало, тропинкою узкой

К речке иду я – поют соловьи…

Стану под клёном и слушаю трели.

Солнце кладёт свои первые краски.

Пухом жар-птицы лучи полетели…

Это ль не чудо, и это ль не сказка?

– Летом в тайге красотища, ребята!

– Вдруг, улыбнувшись, сказал Тимофей.

– Прыгают с ветки на ветку бельчата,

Возится с каплей росы муравей.

Кедры могучие до облаков,

Словно былинные богатыри,

Сбросили тяжесть гранитных оков,

Гордо стоят от зари до зари.