Сказы Заброшенных Застав

Александр Бережной

Сказы Заброшенных Застав

Ветер гулял-погуливал в жаркой летней ночи.

Разносил по степи дух да полынь.

Дух – горький, как старая память, а полынь – терпкая, как сама молодость, что ушла.

Ветер словно перебирал травы: вот чабрец пахнул, напоминая о доме, оставленном где-то за спиной лет, – да не повернёшься, не взглянешь. Потом мяту подбросит, да гарью от костра – знакомой, смачной, домашней.

Пригляделся.

Среди старых крепостных развалин огонёк пылает.

Пляшет он, неугомонный, светлые тени на камни кидает, до самого звёздного неба языками лижет – дотянуться хочет.

Не дотянуться.

Да огонь не сдаётся: горел так вчера, горит сегодня, и завтра будет гореть, пока последний уголёк в золу не превратится.

А возле огня – народ собрался.

Кто у котла хлопочет, кашу заваривает.

Кто на валуне примостился.

А кто и в тени притаился – только глаза горят, будто у степного волка.

Ветер и присмирел от удивления – невидаль такая!

Странная компания – и не разобрать, кто такие и откуда.

Запела где-то гитара, тоскливо, по-чужому.

Присел Ветер на корточки, слушает: о чём это они в ночи летней беседу ведут?

– Плох тот атаман, что не скачет впереди своих людей да на вражьи пушки. – пробасил мужик, что у огня сидел, да к котлу не притрагивался.

Года ему дашь под семьдесят.

Лицо – в морщинах, будто осенняя дорога после обоза.

Не то чтоб дряхлый – кряжистый, прочный, словно старый дубняк, что в землю врос. И осанка в нём – былая выправка чувствуется, плечи колесом, спина – в струнку.

– Расскажи сказку, дед Свирид, расскажи. – закивал мальчуган, что сидел чуть поодаль.

Одет мальчишка был побогаче собравшихся, да и годился многим из них не то что в дети – скорей во внуки-правнику.

Усмехнулся дед Свирид не губами – одними глазами, светлыми, как глина в обрыве. Взглянул на мальца из-под бровей густых, ещё с проседью:

– Это у вас, молодой княжич, там сказки разные, о тишине, о Конраде из Долиной Тимьянной, о волках и зверях иных, что голосами людскими молвить могут. У меня же сказы – про людей наших, про землю нашу, про царя, про панов, про правду да волю.

– Дед Свирид… – опять протянул мальчуган.

Попыхтел старик трубкой.

Усы у него – седые, пышные, по-старинному вниз опущены. Борода – лопатой, хоть и пообтёрлась на ветрах.

– Что ж – слушай, молодой княжич, да памятуй: что мудрого – в закром души клади, пригодится. А что пустое – мимо ушей пропускай, словно ветер степной…

И пошёл дед Свирид сказы сказывать.

А внизу, в плавнях, шумел камыш, да вода о берег билась, подпевала.

СКАЗЫ ДЕДА СВИРИДА

Сказ о вольных людях

Дам я, княжич молодой, правду коренную, что от прадедовы мои в ухо шептали. Было то в стародавние годы, когда земля наша стоном стонала под сапожищем царей-королей, панов-ляхов да своих же, продажных душегубов.

Жил тогда на свете один Хлопец. Не царь, не князь – Вольный Хлопец. Дух в нём горел, как пламя в бурю, – не укротить, не затушить. На управителей мира да владелей душ людских глядел – не робел.

Проведали про того Вольного Хлопца цари да короли.

Задрожали.

«Як так?! Один – и не боится? Воли нашей не признаёт?» Решили его извести, как волка в степи затравить. Схватили слуги царские, кинули в каменный мешок, в темницу, где сырость со стен течёт. «Нехай, – мнилось им, – камень силу его высосет, холод сердце заморозит, темнота очи ослепит, а там и сам Смерти в объятия запросится».

А Вольный Хлопец за стенами – не гас. От холода – ещё жарче пылало его сердце. В темноте – светлее думы про волю становились.

Пуще того озверели цари-короли.

Сослали Вольного Хлопца на самый край земли, в снега студёные, куда и солнце – редкий гость. Мнили им – сломится. А он пришёл, оглядел белое безмолвие да и говорит людям унылым: «А здесь, братцы, добре! Воля тут – как воздух, чистая!» И зажёг в них ту же искру. Стали они жить-поживать, будто солнце незакатное средь них поселилось.

Видят цари-короли – не берёт его ни тюрьма, ни ссылка. Собрали тогда змей подколодных, гадюк ядовитых, шепчет им: «Повзите, ужальте Вольного Хлопца, обескровьте его, а мы Смерть покличем, чтоб забрала она уже его с собой».

Отравили гады склизкие Хлопца Вольного.

А тут и Смерть явилася.

Хлопца Вольного узнала – не раз видились.

– Помоги мне, Смерть-Смертушку. Честь окажи последнюю. – сказал Хлопец Вольный. – Разнеси огонь, что в груди моей пылают по миру, – людям добрым на подмогу, а дурным на погибель.

Промолчала Смерть да просьбу выполнила.

И пошли от того огня мы, люди вольные.

Вот потому, молодой княжич, и скачем мы по степи да не кланяясь ни царю, ни паше – Смерть нам за матерь, а Хлопец Вольный за батюшку.

И пока огонь этот в сердце живёт – никто над нами, людьми вольными, власти не имеет.

Сказ о ведьме

Было это, молодой княжич, давно.

В лихую годину, когда степь нашу топтали вражь кони.

Пришла пора и Ивану землю родную защищать.

Стал он в поход готовиться, что назавтра был назначен.

А как ночь настала, да все заснули, зажгла Марийка, жена его, светец одинокий, достала холстину тонкую, что сама на станке выткала. И взяла в руки ножницы – косу свою, девичью красу, густую, русую, отрезала да принялась вышивать. Не узоры затейливые, а оберег древний, знаками, что ещё прабабки её помнили. Вплетала каждый волос с молитвой шёпотной, с тоской такой, что и камень бы заплакал. Всю свою силу девичью, всю любовь безграничную, всю тоску в ту сорочицу вложила.

– Носи, – шептала, – милый друг, на самом теле, под рубахой. Пусть бережёт тебя от лиха всякого.

Ушёл Иван поход и осталась у него в курене молодая Марийка. Провожала его молча. Слёз на люди не показывала.

Бились люди вольные со степняками чёрными.

Да смогли напасть отогнать.

Вернулся Иван, наконец, в родную станицу.

Весь в шрамах да в пыли степной.

Вошёл в курень.

Стал снимать рубаху походную, а под ней… та самая, сорочица, волосами вышитая, шёпотком заклятая – посерела, измочаленна, исполосована, как земля после сохи, изрублена, будто щит в самой сече лютой.

Обняла Марийка мужа, своего вернувшегося, шрамами обросшего, но всё ж выжившего.

А всё оттого, молодой княжич, что все бабы – как есть ведьмы да не все в том сознаются.

Сказ о том, как царь вольным людям море заповедовал

Было это, княжич молодой, ещё при царе Петре Алексеиче, государе могучем, да на людей вольных косо глядевшем. Разгневался он на людей наших, на вольных.

И стал гонять он нас как пыль степную буря.

Да не таковы вольные люди чтоб их ветер гонял по степи – пошли они к синему морю-кормильцу да скрылись в волнах от полков царевых. Не угнаться не достать людей вольных под парусами белыми по морю ходящих.

Царь, проведав про то, вскипел, будто котел медный на сильном огне. Не стерпел, что рука его государева до нас, по волнам бегущих, не дотянулась.

Вышел он на крутой яр морский – такую круть, что и орел с разлету не свернёт. Снял с перста своего перстень тяжкий – печать-то самую царскую. Поднял высоко, да так, чтоб солнце в нём заиграло, и грянул на всю морскую ширь, громоподобно:

– Слухайте вы, люди вольные! Отныне и до века заповедь даю: покеда сия печать моя с морской пучины не всплывёт – вам по сему морю не ходить под парусами своими белым! Море для вас – заказано! А кто ослушается – так тот изменник Родины есть.

Бросил он печать в самую сердцевину волны, где пучина самая чёрная. Плюнула пучина, приняла царский дар, да и затихла.

Навеки.

А люди вольные с моря на всё глядевши, думу горькую думали.

Глаза у стариков, что видали и лихо, и долю, потухли: как же без моря-кормильца? Рыбы не добыть, на «чайках» не погулять? Кончина вольнице славное…

Да не перевелся ещё на земле нашей человек с умом хитрым да с волей крепкой. Вышел на круг Савелий, по прозвищу Хитроум. Встал в середине, глазами, ястребиными, всех оглядел:

– Братцы! Царь молвил: «Не ходить!». А он – слово держит, железное. Так не будем же ходить!

Мы на него смотрим, диву даёмся: с ума, что ли, спятил? А он усмехается, будто кот сытый:

– Ходить не будем, а ползать – будем! Царь про «ходить» говорил, а про «ползать» – ни полслова!

Так и положили на кругу.

Сшили мы паруса не из белого царского полотна, а из холста серого, буднишного. И не ставим их на мачты, а прячем на дно лодки, про чёрный день. Гребли вёслами, тихо-тихо, под самый шёпот волны, чтобы и чайка морская не слыхала.

Море-то бороздили, не ходя по нему, а ползая, утробой его чувствуя, как жуки водяные.

И ушла царская воля – ко дну морскому, во тьму. А смекалка людей вольных – по верху, на солнышке ясном да на ветру добром.

Ходим… то есть – ползаем, по морю и посейчас.

А печать та… лежит она, слыхать, в хоромах у морского царя, на самом дне. Пущай себе лежит, греет пучину.

Вот те и весь сказ, княжич молодой.

Не нарушили мы заповеди царёвой. Букву её – соблюли до точки, но и душу свою вольную – сберегли в целости.

Сказ о двух братья

Шёл раз Андрий Шепель, из наших, из вольных людей, из степных.

С дальней заставы шёл Андрий.

Не сам шёл.

Конный, оружный.

А навстречу ему, из теснины каменной, где орлы гнездятся, Аслан выезжал – горец, из тех, с которыми давно уж мира не было.

Сошлись они у камня межевого.

Взгляд встретился со взглядом – и рука у каждого сама к шашке легла, по привычке вековой. И застыли, как два изваяния.

А шашки-то у них, глядь-погляди, – словно с одного коваля вышли: клинки булатные, синевой отливают, рукояти – из рога тура горного, обвиты серебром. И одеты оба по-воински: черкески, хоть и разного сукна, кинжалы за поясом. Стоят, меряют друг друга молча. И вдруг усмешка тронула губы Андрия, суровые, в трещинах, как земля в засуху:

– Прямо как два брата одной матери да бедой разлучённые, людьми разными взращённые.

– Так и есть. – отозвался Аслан, и суровость с лица его, будто лёд весенний, тронулась.

Слезли они с коней, не спеша, подошли друг к другу – и обнялись крепко, по-мужски, так что кости хрустнули. Ни клятв, ни обетов кровных не давали – к чему они, когда душа с душой говорит на одном языке, без слов? Только обменялись тем, что для воина дороже жизни и чести: Андрий Аслану свой кинжал отцовский протянул, с рукоятью из ореха, а Аслан Андрию – свою шашку дедову, с именем на клинке, что вязью выведено было.

Испили воды из одного бурдюка, тронулись в путь – каждый в дом свой.

Но был у них уговор такой, без слов, без послов, без записей.

Раз в год, в ту самую ночь, когда спадает летняя жара и с вершин первая прохлада, словно стадо белых овец, в долины спускается, встречались у камня того межевого, что стоял на кургане, поросшем полынью да чабрецом.

И пошла от той дружбы тропа.

Не широкая, как царская дорога, а узенькая, как след оленя в горах. Но – крепкая, нерушимая, как слово вольного человека.

По ней шло уважение меж степной станицей и горской саклей.

Не всегда лад был между народами степей и горд, бывало, туча чёрная налетала, сабли звенели, кровь лилась. Но не зарастала та тропа, потому как проложили её не князья и не генералы, а два воина на перепутье, узнавшие в лице чужом – брата.

Так и живут они, молодой княжич, и доныне.

Сказ о том, как шиш степной умаялся

Было это, княжич молодой, не то что бы недавно да и не давно то было.

Стоял в дозоре Василь Бокон у кордона.

Ночь – светла, что день. Звёзды-зорницы над головой горят россыпью ясной, а под ногами – шелест ковыля да незнамо что.

Стоит человек вольный Василь бережно.

Глядь Василь – а впереди, над самым обрывом, огонёк манит. То вспыхнет, то погаснет, то в сторону уведёт, будто говорит: «Иди сюды, мол, тут тропа протоптана». А Василь знает – нет там тропы! Яр глубокий, пропасть.

Понял он: то не огонёк, а шиш.

Шиш – он не черт, не из печной трубы, как иные молвят. Он – дитя степи пустой. Родится от скуки да от марева солёного, когда на сто вёрст ни души человеческой. Дело его – людей с пути сбивать, коней пугать, в блудящие огни превращаться. Сила не святая, да и не грешная особо – степная она, вольная, до ветра хитрая.

Вспомнил Василь науку дедову: шашкой шиша степного не взять – обозлишь только, бранным словом не пронять – себе же хуже. С ним надо, как с лихим, но глупым соседом: без страха, да и без поноровки лишней. Да правду свою держать крепко.

Подошёл Василь к огоньку:

– Гляжу скучно тебе, браток, в степи? Дела, видать, у тебя никакого? Вот и маешься.

Огонёк замедлился, будто прислушался.

Достал Василь люльку, раскурил не спеша.

Говорит снова:

– Подь-ка сюды, братец, поболтаем коль не спится.

И вышел из тьмы не страшилище рогатое, а так… недотёпа седой, не то старичок, не то перекати-поле клубом… недоразумение одно – шиш степной.

– А что с тобой болтать, вольный ты человечек? Ты шашкой меня оприходуешь иль браниться станешь.

– Делать мне нечего. – усмехнулся Василь, сощурился. – И ты, поди, от нечего делать маешься. Так давай, дело соорудим – всё ж веселее ночь покажется.

– Какое дело? – заинтересовался шиш, а сам поближе подкрадается.

– А вот, гляди, – место тут ладное, пригорок. А воды нет. Выкопай-ка мне колодец. Да не абы-как, а чтоб водица студёная, целебная была.

Фыркнул шиш, но делать нечего – скука его, как ржавчина, точила. Завертелся на месте, засвистел, поднял вихрь сухой – смотри-ка, а колодец уже стоит, сруб липовый, а в нём вода так и звенит, серебром переливается.

Умылся Василь, напился.

– Ну, спасибо. А теперь, брат, будь другом, хату-мазанку мне состой.

Заскрипел шиш да взялся – правда ведь делать нечего, от скуки маялся. Стоит новая хатка-мазанка, под соломенной крышей, с голубцами да ставнями резными. Загляденье.

– Вот теперь славно. – говорит Василь, кругом обходя. – Да без соседей в чистом поле жизни – не жизнь. Так что давай, браток, хаты и друзьям-знакомым моим сострой-сладь.

Зароптал шиш степной да за дело взялся.

И хуторок к рассвету сладил славный.

Улыбнулся Василь – шиша хвалючи да предложил тому ещё сад разбить, а то какой хуторок да без сада с яблонями-грушами?

Тут уж шиш взвыл:

– Садочок?! Груши?! Да у меня, Василь, от твоих хат да колодцев уже дела по маковку! Я ж, понимаешь ли, дух вольный, степной! У меня свои заботы! Некогда мне с тобой тут балякать!

И – трах!

Рассыпался искрами.

Не стало его.

Только ветер по степи гуляет да всходит, новым хутором полюбоваться спешит.

Вот так-то, молодой княжич, кто власть имеет, а кто смекалку.

Сказ о станице Заложной

Слухайте, молодой княжич, и запоминайте крепко.

Ехал вольный человек один зимней порой со службы дальней.

Застигла его в голой степи пурга – не та, что Зимушка-Зима зачинает, а та что приключается, когда Карачун ярит. Вихрь белый, слепой. Ни неба, ни земли. Сбился с пути, конь захрипел и мёртвым лёг. Оставил он коня да сам идёт.

Замёрз и чует, что сил уж нет – стал в мыслях с женой да детками прощаться, как вдруг – видит сквозь снежную круговерть: огни. Мерцают. Будто станичные окна. Обрадовался. Побрёл к огням.

Станица как станица: мазанки белые, занесённые, дымки из труб стелются. Подошёл к крайней хате, в окне свет, постучал обледенелой рукавицей. Вышла женщина, не старая, не молодая, лицо спокойное да приветливое.

– Заходи, зазябший, погрейся. – говорит голосом тихим, без печали и радости.

Вошел.

Тепло.

Печь горит.

Пахнет хлебом свежим да борщём наваристым.

Отогрела его, накормила да спать уложили.

Поутру предложила припасов да коня дать, чтобы в путь мог тот вольный человек отправиться.

А пурга меж тем не утихла – лишь сильнее ярится.

Попросил человек ещё остаться.

Согласилась добра женщина.

На второй день тоже само было.

И лишь на третий, когда пурга поутихла, покинул вольный дом тот и станицу, благодаря за жизни спасение, за коня и припас.

Обещался вернуться с благодарностью-гостинцами да отказ получил.

Въехал тот вольный человек в свою станицу.

Едет, дивится: и улицы вроде те, да не те, хат новых много стало, а народ не узнать-не признать – всё лица новые.

К своему куреню подходит. А на крыльце с коромыслом возится старуха седая. Глянула на него, глаза вытаращила, руки к лицу прижала:

– Микита… Родной ты мой… Аль это сон? Тебя ж… тебя ж тридцать зим как в степи без вести пропащим считают.

Тут его, как обухом, по темени.

Опустился он на снег у родного крыльца, встать не может.

Знают у нас про станицу эту.

На картах её нет, в реестрах не числится.

Стоит она на самой грани.

Туда, бывает, выходят те, кого степь съесть хотела.

Приют им станица даёт, тепло, хлеб живой.

Но плата за то немалая. Каждый день там за десять здешних идёт.

Вот и думай, княжич молодой, – что оно лучше в степи сгинуть или в дом вернуться, что тебя позабыл.

Сказ о колечке для императрицы

А было сие, молодой княжич, при матушке-государыне Катерине Алексевне, что сейчас Великой зовётся.

Сидела она в Петербурге каменном, в золоте да бархатах. Пиры вершила, законы писала руками своих советников да фаворитов-наушников.

А государству, как водится, ширь да порядок надобен.

Пришли к ней сановники, дьяки приказные, говорят: