Александр Сиваков.

День восьмой. Том первый



скачать книгу бесплатно

«7. Всегда ли прилежно занимаешься в школе? Внимательно ли учишь уроки?»

В общем, учиться Ирина любила. Ей нравилось получать знания, узнавать что-то новое. Однако учиться на пятёрки как-то не получалось.

Первым препятствием была, конечно, немота. Ведь нельзя же написать всё то, что выучила, знаешь и хочешь сказать. А когда никто не спрашивает, то и учить становиться неинтересно. На устных предметах Ирину почти не вызывали, ну, разве что один-два раза за несколько месяцев, для того, чтобы вывести оценку за четверть. Если на дом задавали стихотворение, то ребята выходили к доске и рассказывали, а Ирина в это время сидела в стороне и писала его же на бумаге. Для того, чтобы в этой ситуации поступать честно, нужно было быть по меньшей мере не немой, а глухонемой. Ирина, как правило, ничего не учила, а писала под диктовку ребят, которых вызывали к доске.

Следующим препятствием к получению отличных оценок была сама учительница. Светлана Григорьевна в самом начале, ещё в первом классе, поставив Ирине «четыре», «три», «четыре», перестала обращать внимание на качество ответов. Теперь для неё плохой ответ оценивался на тройку, хороший – на четвёрку. Даже если нужно было ставить «пять», по привычке, ни на мгновение не задумываясь, учительница выводила «четыре».

Последним и самым серьёзным препятствием было то, что Ирина сама для себя проводила чёткую границу между теми предметами, что ей нравились, и теми, что её не нравились.

Например, девочка очень любила математику. Цифры составляли для неё отдельный мир, числа жили какой-то особенной жизнью, они прибавлялись, делились, умножались, и в каждом, даже самом простом арифметическом действии Ирина видела какую-то сказочную историю, отдельное приключение. Ирина всё переживала по привычке про себя и только однажды, не сдержавшись, в ответ на просьбу учительницы объяснить свой неожиданный смех, сказала, что это очень забавно, когда десять делится на десять и получается единица.

– И что же здесь забавного?

Ирина написала ответ, который едва уместился на страничке её записной книжки. «СГ! Представьте, стоит десятка, большая, круглая, очень довольная. И вдруг её начинают делить на десять частей. Она превращается в десять маленьких единичек, которые как тараканы от света панически разбегаются в разные стороны»

– Гм-м… Панически…, – тихонько удивилась учительница и отложила записку в сторону.

Ещё одним любимым предметом Ирины было рисование. Рисовала девочка действительно хорошо. Особенно она любила рисовать пейзажи, не обезображенные элементами человеческого быта. Рисуя, она испытывала ощущение, которое, наверное, испытывала бы, если бы была творцом и творила новый мир. Она могла часами вырисовывать мельчайшие детали, листья на деревьях, травинки, веточки. На рисунки, которые ребята рисовали за урок, у неё уходило два-три урока. Но за все свои шедевры девочка получала только пятёрки. Все школьные выставки не обходились без рисунков Ирины.

Ко всем остальным предметам, кроме этих двух, девочка относилась крайне прохладно.

Нельзя сказать, что она их не учила, учила, но из-за отсутствия энтузиазма – не очень хорошо.

И читала она очень много, но отдельные детали книг в памяти не задерживались. Например, понравившиеся произведения школьной программы из книги по чтению она «проглатывала» мгновенно, зато потом не могла ответить даже на самые простые вопросы к тексту. Прочитанное оставалось у неё в памяти в общем как нечто хорошее, но композиция, отдельные подробности сюжета, характеристики персонажей – всё это тонуло в цельности восприятия.

Итак, хорошо ли она учиться? Ну, если хорошо учиться – это учиться как Витя Корнеев, на одни пятёрки, то она, конечно, училась плохо. А если вспомнить, как учится Валерка или Вика, то Ирина – вообще почти отличница. Так что же написать?

Надо было вспомнить, что она писала в прошлый раз.

Девочка нахмурилась, её взгляд рассеянно заскользил по стволу растения.

Как же она всё-таки писала?

И тут Ирина всё вспомнила, и тут же посетовала, какая она, оказывается, невнимательная.

Отец Андрей написал в своей бумажке, «прилежно ли она занимается, внимательно ли учит уроки». А «прилежно заниматься» и «хорошо учиться» – это совсем разные вещи». Зачем делать грехом то, что не зависит от человека? Может кто-то до седьмого пота что-нибудь учит-учит, а это никоим боком не влезает в него, хоть тресни, просто из-за того, что у него способностей нет. Само собой, несмотря на все свои старания он получает двойки. Тогда двойка – это никакой не грех. Грех – это не то, что она плохо учится, а то, что она не старается этого делать.

Так прилежно она всё-таки учится или нет?

Взгляд Ирины случайно упал на часы. Времени оставалось всего пять минут. Вон уже и Ольга Дмитриевна краситься начала. Надо было шевелиться быстрее!

О чём это она? Старается ли она учиться. Да, старается, ещё как старается, – так и нужно написать. Ещё бы она не старалась. Ей то и делать больше нечего – только учиться и остаётся… Только вот сколько раз такое было: надо было получше выучить уроки, и времени достаточно, и не мешает никто, а она играть садилась или начинала что-нибудь читать. Н-да, пожалуй, если подумать, Ирина не так-то уж и старалась учиться. Придётся об этом написать»

«7. Я учусь на четвёрки и тройки, потому что не стараюсь учиться, и уроки тоже учу не очень внимательно», – написала девочка и, даже не перечитывая, перешла к следующему вопросу.

«8. Не ругаешься ли ты неприличными словами?»

Ну, это было совсем просто. Ирина даже заулыбалась. Как легко и просто было писать о том, что не делаешь ничего плохого или злого, и как трудно признаваться в содеянном! Трудно признаваться даже письменно, не то, что вслух.

Ирина иногда думала о том, как это хорошо, что она не умеет говорить. Тогда, пока батюшка читает написанное, можно отвернуться и неотрывно смотреть куда-нибудь, например на лежащее на аналое Евангелие или крест, на какую-нибудь икону. Ирина содрогалась, представляя, что она сама говорит, какие грехи совершила, и сомневалась, сможет ли так сделать.

«8. Я не ругаюсь неприличными словами, потому что немая и говорить не умею»

Следующий вопрос тоже был лёгким.

«9. Не дерёшься ли ты? Не обижаешь ли детей, которые слабее тебя?»

Ирина много раз ловила себя на мысли, что, отвечая на вопросы исповеди, подсознательно выводит два варианта ответа. Один, не совершала ли она какой-нибудь грех – записывает; а второй, совершала бы она этот грех, если бы была возможность – нет. Действительно, зачем писать о том, что только могло бы быть.

Например, девочка конечно не дерётся и не обижает никого слабее себя. Но вот если бы она была не такой маленькой и слабенькой, как сейчас, а здоровущей, как Брайцева – что тогда было бы? Нет, драться бы она, пожалуй, не стала бы. А обижать тех, кто слабее? Тоже, наверное, нет.

Ирина была очень довольна, когда два варианта ответа совпадали, и чувствовала внутри неопределённое беспокойство, когда – нет.

Так ли уж хорошо, что не делаешь чего-нибудь плохого только потому, что не можешь этого делать?

«Я не дерусь и не обижаю никого, кто слабее меня», – написала девочка и тут же подумала, хорошо, что батюшка не знает, что она тут самая маленькая и слабая. Хотя, Вика ещё слабее и ещё меньше, но она – это совсем другое дело.

Потом Ирина подумала, может быть она всё-таки Вику как-то обижает, и после длительного раздумья с облегчением перевела дух. В этом нет никакого сомнения: Вику она никогда не обижала. Да и как можно обидеть человека, которую считаешь своей младшей сестрёнкой?

Ирина невольно оглядела группу, отыскивая глазами Вику. Вокруг одного из обеденных столов собрались ребята, и девочка стоя за их спинами, безуспешно пыталась разглядеть, во что они там играют. В руке за спиной она держала куклу, за одну ногу, вниз головой.

Хорошо Вике, ей ни в чём исповедоваться не надо; у неё никаких грехов нет. Не то, что у Валерки. Или у Нади Тихониной. Вон как на меня сегодня взъелась. Ни за что, просто взглянула на неё.

А ребята, не без удовольствия отметила Ирина, и не думают готовиться к исповеди. Вон бегают и смеются. Действительно, зачем им это, им и без Бога хорошо…

Какой там следующий вопрос? Во, это уже десятый.

«Не брал ли ты тайком, без спроса чужую вещь? Не присваивал ли себе что-нибудь, потерянное другими?»

Вообще-то такое поведение называлось воровством, и Ирина это точно знала. И интересно, почему батюшка не написал об этом прямо?

Но думать об этом уже не было никакого времени, нужно было быстрее заканчивать с исповедью.

Ирина поспешно пододвинула к себе почти полностью исписанный листок бумаги и поспешно продолжила.

«10. Я никогда не брала чужих вещей. А те тетради, которые я вытащила у Серёжи Агейцева были моими, он сам их у меня своровал. А Катя Разумихина, которая со мной в одной тумбочке, берёт у меня без спроса карандаши, чтобы порисовать, и не возвращает, я их тоже достаю у неё с полки без её разрешения. И ещё, однажды я взяла у одной девочки, которая слабее меня игрушку, и не возвратила, потому что игрушка мне понравилась, а девочка о ней забыла. Я её отдам, честное слово! И ещё я однажды на столе у учительницы взяла ручку и тоже не возвратила. Я ручку тоже возвращу»

У Ирины не было времени раздумывать над написанным. Закончив, она тут же уткнулась в листок с вопросами.

«11. Не имеешь ли ты привычки врать? Не нарушал ли данного кому-нибудь обещания?»

Девочка на мгновение подняла глаза и успела заметить выходящую из группы Ольгу Дмитриевну. Дверь за ней мягко закрылась.

«Зинаиду Фёдоровну пошла звать, – поняла она, – чтобы она с новенькой посидела»

Значит совсем немножко времени ещё оставалось.

Ирина вздохнула, снова склоняясь над своими записями. Писать исповедь ей уже порядком наскучило.

Не имеет ли она привычки врать? Как она могла врать, если не умела говорить? Если только так: воспитательница спрашивает, обещает ли Ирина себя хорошо вести, она кивала головой, а потом вела себя плохо.

Нет, нужно всё-таки написать, что она не обманывает, по крайней мере, старается этого не делать. По крайней мере, я стараюсь это делать. И обещаний она вроде бы не нарушала, потому что никому ничего не обещала. Значит, всё в порядке»

На всякий случай Ирина скользнула глазами по группе, где бегали ребята, поставила на бумаге номер очередного вопроса и бодро отрапортовала:

«Я никого не обманываю и не нарушаю своих обещаний»

Каждый раз, отвечая на вопросы исповеди, Ирина с трепетом ожидала этого двенадцатого вопроса. Это был самый последний вопрос и самый неприятный из всех возможных.

«12. Не делал ли ты чего-нибудь такого, о чём было бы стыдно рассказывать или что было бы стыдно делать в присутствии других детей или взрослых?»

Действительно, обо всём плохом, что только можно было сделать, было бы стыдно рассказывать кому-нибудь, тем более делать это в чьём-либо присутствии.

«Какой же батюшка всё-таки… коварный», – каждый раз думала Ирина, добираясь до этого вопроса.

Слово «коварный» здесь не несло никакого отрицательного оттенка в значении, и в собственном лексическом словаре девочки имело, скорее, характер комплимента. Нужно было очень постараться, чтобы, ставя точку над «i» в вопросах к исповеди, придумать такой вопрос, который бы включал в себя все-все-все грехи, которые не были упомянуты.

А самым неприятным было то, что такой грех у Ирины был. Однажды она сделала нечто такое, в чём ни за что на свете не призналась бы никому. Даже сейчас, вспоминая об этом, она чувствовала, как краска стыда заливает ей лицо.

И снова Ирине пришлось бороться с собой. С одной стороны признаваться в содеянном не хотелось, с другой стороны, как обмануть Бога, который всё знает? И если ему известно, что ты сделала и Он поймёт, что ты в этом признаваться не хочешь, то насколько хорошо он будет к тебе относиться?

Ирина набрала полную грудь воздуха, словно перед тем как нырнуть в воду. Даже глаза на мгновение закрыла, и, низко склонившись, так, что пляшущий кончик ручки упирался в лоб, принялась писать.

«Однажды я хотела посмотреть, что будет, если дождевого червяка бросить в муравейник. Я не знала, что получится, если это сделать. Я пустила его в муравейник, а они его съели. Я хотела спасти червяка, но не смогла. Батюшка, простите меня. Пожалуйста! Я честное-пречестное никогда не буду так делать. Я раньше никогда не мучила животных, у меня это случайно получилось!»

Обычно, после написания исповеди Ирина чувствовала стыд, но и облегчение. Сейчас она ощутила в душе некое беспокойство, дискомфорт. Прислушавшись к своим ощущениям, она поняла, что, после того, как всё это написала, стала сама себе противна. Как это просто – написать грех, дать прочитать его батюшке и обо всём забыть. И в первую очередь не думать о том, что у убитого червяка могли быть дети, друзья, может он сам был чьим-то ребёнком, и кто-нибудь ждёт до сих пор его возвращения.

Ирина старалась плакать очень редко, но тут её глаза наполнились слезами. Она поспешно их вытерла и с беспокойством закрутила головой. Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь увидел, как она плачет. Всё-таки совсем уже взрослая, десять лет стукнуло. Это не девять – три по три. Это целых десять – столько же, сколько пальцев на руке.

Оставался самый-самый последний вопрос, очень несуразный, и Ирина про него всегда забывала, да и отвечала, ни на секунду не задумываясь:

«13. Искренно ли ты каешься в своих грехах?»

Ирина черкнула:

«13. Я искренне каюсь в своих грехах» — и, аккуратно сложив, сунула лист в карман, но перед этим вытащила оттуда несколько комочков смятой туалетной бумаги. Конфузливо оглянувшись, Ирина зажала их в кулаке. Туалетную бумагу приходилось всегда носить с собой, потому что у Вики часто шла из носа кровь, которую нужно было чем-то вытирать. Носовые платки за один раз марались так, что их потом нельзя было отстирать, и самым лучшим было использование туалетной бумаги, которую можно было сразу выкинуть.

Ирина выбросила комочки туалетной бумаги в мусорное ведро. Ещё не хватало посреди храма вместо листочка с исповедью вытащить туалетную бумагу.

Глава 9

Вскоре дверь распахнулась, и в группе появилась Ольга Дмитриевна, за которой мелкими шажками семенила Зинаида Фёдоровна. Было видно, что она собиралась в спешке, на ходу старушка застёгивала вязаную кофту какого-то неопределённого серо-зелёного цвета.

– Вы её покОрмите, если проснётся, – полувопросительно проинструктировала её воспитательница и замялась.

Ирина поняла, что Ольга Дмитриевна сама не знала, как попонятнее сформулировать сложившуюся ситуацию и проблемы, которые могут появиться. Всё-таки в группе остаётся не приболевший детдомовец, а абсолютно неизвестный новый ребёнок. И совершенно непонятно, что он может выкинуть, проснувшись.

В конце концов воспитательница только непонятно передёрнула плечами и показала рукой на дверь спальни.

Зинаида Фёдоровна, кивнув, скрылась за ней. Мальчишки, занятые своими делами, даже не заметили её прихода – они даже и не знали, что в группе появилась новенькая!

– Ребята, всё, собираемся в церковь! – Захлопала у себя над головой в ладони Ольга Дмитриевна. – Пора! Пора! Аккуратно складываем игрушки и собираемся!

Ирину всегда очень раздражал её вот этот жест. По стойкому убеждению девочки, именно так делали все воспитательницы во всех детских садах. Она сама удивлялась, откуда об этом знает, если ни в одном детском саду никогда не была.

Из группы Ирина никогда не торопилась выходить первой. Ей очень не нравилась сутолока, возникающая в тесной раздевалке в первые несколько минут, пока самые шустрые ребята делили одежду. Девочка несколько раз случайно попадала в эту толпу, и с ней каждый раз происходило что-нибудь неприятное: то кто-нибудь закидывал на шкафчики шапочку, то по разным углам расшвыривали туфли, то срывали уже одетую куртку и с ней убегали на улицу.

Самым хорошим было то, что миниатюрный размер Ирининой одежды мало кому подходил и можно было не бояться, что кто-то наденет любимую голубую болоньевую куртку или синюю шапочку, которая к этой куртке очень шла.

Толпа детей с гиканьем и шумом высыпала в коридор. Ирина на цыпочках подобралась к двери в спальню и заглянула внутрь. Ей очень захотелось ещё раз увидеть новенькую, хотя бы издалека.

Зинаида Фёдоровна сидела на стуле у постели новенькой и тихонько дремала. На скрип приоткрываемой двери она встрепенулась и подняла голову:

– Здравствуй, Ирочка!

Голос у неё был удивительно чёткий и ясный. Слыша его, Ирина каждый раз вздрагивала: ей казалось, что неожиданно включилось радио.

Девочка быстро-быстро закивала и перевела взгляд на постель, где спала незнакомка. Ничего нового она не увидела. Ирина вздохнула и захлопнула дверь.

Хуже всего, конечно, будет Людмиле Ивановне, ей из-за новенькой здорово попадёт.

Ирина тут же представила, как тоскливо будет для этой девочки просыпаться. Сначала лежишь и кажется, что ничего не произошло. Потом быстро и неотвратимо, словно электричка, накатывают воспоминания о гибели родителей, каким-то краешком сознания ещё пытаешься уцепиться за надежду, что ничего страшного не произошло, что всё это дурной сон, потом открываешь глаза…

В постели чувствуешь себя совсем незащищённым. Ирина однажды уже испытывала это, когда очутилась в больнице. От непривычности обстановки она долго не могла уснуть и забылась сном только под утро. Она даже проспала завтрак, а когда проснулась, то палата уже жила своей обычной дневной жизнью. На неё почти никто из девчонок не обращал внимания, тогда они ещё не знали, что она детдомовка. Все просто ходили, смеялись, разговаривали. А Ирина лежала, ещё сильнее вжимаясь в одеяло и думая, что не перенесёт этого стыда, когда нужно было показаться в одних трусиках перед совершенно одетыми детьми. А любой одевающийся человек всегда выглядит немножко смешно. Тихонько хныкая от жалости к себе, девочка тогда принялась одеваться прямо под одеялом.

И Ирина порадовалась за новенькую, которой очень повезло: когда она проснётся, в группе никого, кроме Зинаиды Фёдоровны не будет. Эту бабушку можно не стесняться. Но как же всё-таки тоскливо будет новенькой в первые минуты после пробуждения. Она сразу увидит нарисованных на стене спальни трёх медведей, которые взявшись за лапы, водили хоровод вокруг берёзки и чему-то радовались. При взгляде на эту картину Ирина думала, что так они веселятся из-за того, что Машу уже съели.

А новенькой сначала будет плохо, потому что она вспомнит про родителей, а потом станет ещё хуже, когда она увидит, как веселятся медведи. Что может при плохом настроении испортить его ещё больше? Только чужое счастье.

Оставалось ещё одно незаконченное дело: нужно было отдать воспитательнице ручку. Правда, брала она её у Людмилы Ивановны, а отдавать придётся Ольге Дмитриевне. Впрочем, всё равно она была общая.

Ирина с сожалением погладила пальцами сверкающий пластиковый корпус авторучки и опустила её в карман.

В раздевалке почти никого не осталось, только Вика около окна натягивала на себя куртку и Ольга Дмитриевна стояла перед зеркалом, расправляя какие-то только ей видимые складочки на своём плаще. Ирина протянула ей ручку. В лице воспитательницы на миг появилась гримаса удивления. Она автоматически взяла предлагаемое, непонимающе повертела в руках, и наконец, положила на трюмо, перед которым стояла.

«Хоть бы убрала куда-нибудь! – С неожиданным раздражением подумала Ирина. – Своруют ведь! Неужели она не видит, какая это хорошая ручка? – И тут же осекла сама себя. – Может я так думаю только потому, что сама эту ручку недавно украла»

Нахмуренная, Ирина подошла к Вике и кивнула, здороваясь. Вика заулыбалась. Ирине очень нравилось, когда Вика улыбается, лицо её становилось таким ясным и сияющим, что Ирина почти физически ощущала это.

Невольно она тоже засмеялась, но потом её улыбка медленно погасла. Уже который раз Ирина подумала, какая же всё-таки Вика глупенькая. Девочка сунула руку не в тот рукав и, не понимая, что одевает куртку не так, другой рукой с безнадёжной бессмысленностью пыталась найти второй рукав там, где его и быть не могло.

Присев на корточки и укоризненно глядя на свою маленькую подругу, Ирина принялась помогать ей одеваться.

«Если бы я умела говорить, то сейчас бы, наверное, бурчала как какая-нибудь ворчливая старуха… Да стой же ты на месте, почему ты постоянно вертишься! – Раздражённая, Ирина сделала резкое движение и тут же улыбнулась, чтобы Вика не подумала, что она за что-то обижается на неё. – Прости, я больше не буду!»

Ирина была почти уверена, что Вика умеет читать её мысли и понимает без слов всё, что она хочет сказать.

Ирина одела Вике шапочку, и девочка убежала на улицу. Хлопнула дверь и по лестнице раздался весёлый топот

Ирина принялась одеваться сама. В крайнем шкафчике, которым она пользовалась, оказались ещё две каких-то куртки и чей-то левый зимний сапог.

Почему – то Ирина не могла представить себе Вику взрослой. Даже в голове не укладывалось, как ей может быть двадцать лет, тридцать, сорок. Неужели она и тогда будет такой же хорошей и так же будет улыбаться?

Из группы они вышли последними, уже после воспитательницы, которая ушла, сделав напоследок быструю и сложную гримасу, долженствующую означать «Ира-давай-собирайся-быстрее-не-заставляй-всех-тебя-ждать», Ирина побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, а то и через две, и догнала Ольгу Дмитриевну уже на первом этаже. На крыльце они появились вместе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8