Рябовский

Александр Русалев

Рябовский

Глава 1 Кайф

Эпилог

«Почему я один? Почему женщины, бывшие в моей жизни, не принесли мне покоя и счастья? Быть может, потому, что даже лучшие из них — собственницы. Им нужно всё или ничего. Я так не могу. Весь я могу принадлежать только моей тихой бесприютной музе, всё остальное — суета сует… Но, понимая это, я всё же стремлюсь к невозможному, мечтаю о несбыточном…»

И.Левитан.

Рябо́вский и Ольга Ивановна стояли на высоком берегу Волги где-то под Кинешмой и любовались открывающимся их взорам дивным видом. Заканчивался сентябрь, но до сих пор стояла ласковая тёплая погода. По небу проплывали игривые облачка в форме белогривых лошадок, светило радостное солнце и нежно дул приятный прохладный ветерок.

— Что с вами, Иван Ильич? Да право же, вы плачете?

— Это слёзы радости! — с душевным надрывом сказал Рябовский и встряхнул своей белой шевелюрой, — Это просто кайф, скажу я вам, Ольга Ивановна, чистый кайф! — Рябовский вдохнул полной грудью и распростёр руки.

— Кайф? Это что-то по-немецки? Не знаю такого слова, — лицо Ольги Ивановны стало озадаченным.

— Это по-вселенски, дорогая вы моя Оленька! — и Рябовский обнял её своими длинными тонкими руками за узкие детские плечи. — Это Вселенная дарит нам с вами такую красоту. Вот она — Русь! Русь Запредельная! — Рябовский быстро поцеловал Ольгу Ивановну в щёчку и продолжил: — Но полноте восторгов и розовых соплей. К делу! К делу, любовь моя!

Рябовский, наклонившись к лежавшему подле них на траве скарбу, начал быстро собирать этюдник. На траву полетели тюбики с краской, кисти, тряпки и флаконы с лаком и скипидаром. Поставив себе и Ольге Ивановне этюдники и выдавив быстрыми и ловкими движениями краску, он обернулся в сторону пролеска, громко свистнул и закричал:

— Прошка! Где ты, лоботряс? Ну-ка, поди сюда.

Из зарослей небольших кустов неподалёку появилась фигура долговязого парня лет двадцати с сонным лицом. Рыжего, курносого и в веснушках. Прошка являлся носильщиком всего этого художественного скарба на постоянной основе уже второй год подряд. Рябовский что-то быстро написал карандашом на листке бумаги и протянул его Прошке.

— Значит, дуй в город, Прохор, — деловито распорядился Рябовский, — обязательно в Чехонтэ. Там я всё написал, что надо. Скажешь приказчику, что от меня. Если вдруг не будет красного сухого, то бери тогда белое полусладкое. Запомнил? Ступай.

— Так точно, ваше благородство, — пробасил Прошка и, развернувшись на месте, направился в сторону города с котомкой наперевес.

Рябовский развернулся к Ольге Ивановне и сказал тихо, заговорщически:

— В такой прекрасный день, радость моя, будет грешно нам после этюдов не испить винца на свежем воздухе, — подмигнул Ольге Ивановне и запел приятным баритоном: — Под небом голубым, есть город золотой...

Прищурившись, он начал изучать натуру, как обычно перед каждой пленэрной работой. А натура была и впрямь великолепна. Волга делала здесь поворот и от этого берега её становились величественными. Изгиб реки на том берегу создавал выступ, который, в свою очередь, был холмистым, а не низким, как обычно бывает на противоположной высокой стороне. Холм плотно зарос строевыми соснами вперемешку с пожелтевшим молодым березняком. Но и на этом высоком берегу растительность всем своим калейдоскопом красок просилась на холст. Красные и жёлтые листья клёна создавали комплементарный тёплый контраст к холодному голубому цвету воды. Река здесь была достаточно широкой и переливалась перламутровыми зайчиками в лучах солнца.

Быстрыми и уверенными движениями кисти Рябовский небрежно накидывал краску на холст. И вот из этих цветных и, казалось бы, разрозненных пятен стали проявляться очертания реки и берега напротив, голубого неба и игристых облаков. Через десять минут, от силы, он закончил свой этюд и, довольно крякнув, сказал:

— Первый готов!

Ольга Ивановна же, как будто только примерялась к этюду. Чертила какие-то линии, смешивала мастихином на палитре краску и вздыхала. Рябовский подошёл сзади и, оценив холст с каракулями, обнял Ольгу Ивановну за талию и поцеловал в шею.

— Смелее, смелее, о моя Дульсинея! — Рябовский взял руку Ольги Ивановны с кистью в свою и стал направлять её в нужное направление по холсту.

— Ой, право же, я такая неумёха в сравнении с вами, мой великий гений, — зарделась Ольга Ивановна.

Между делом Рябовский продолжал нежно целовать тонкую шейку Ольги Ивановны.

— О, Боже, Иван Ильич! Вы смущаете меня...

Со стороны леса появился Прошка и, оповещая о своём приходе, дважды кашлянул.

— К чёрту живопись! — обернувшись на Прошку, театрально вскрикнул Рябовский, — Пора и честь знать! Прошу к столу.

На полянке возле этюдников и остальных вещей уже стоял воткнутый в землю большой зонт и расстеленное покрывало. Ловко орудуя штопором, Рябовский откупорил бутылку красного сухого вина. Ольга Ивановна тем временем доставала из корзинки, принесённой Прошкой, остальную снедь. Там были кусочек голландского сыра в дырочку, вяленые рябчики, варёный картофель, огурчики, листья салата, раковые шейки в стеклянной баночке, оливки и штук пять трюфелей, аккуратно завернутых в обёрточную бумагу.

— Ну, за прекрасную натуру! — триумфально произнёс Рябовский, — За нашу добрую красавицу Русь! За эту великолепную золотую осень!

После того, как Рябовский и Ольга Ивановна перекусили и испили две бутылки красного вина под разговоры о красоте здешних мест и в целом России, о величии и силе искусства, Рябовский пригласил Ольгу Ивановну совершить променад в сторону соснового подлеска. Они оба обожали сосны, как никто из живущих на земле людей. Проходя мимо кустов шиповника, Рябовский остановился и, выдержав паузу, сказал торжественным и одновременно саркастическим голосом: