Век курганов

Александр Решовский

Век курганов

1.

Здесь все для него и закончилось? Стою на холме, а кругом распахнут нищий простор, что остался после разгрома лета: стоялая плоть природы, поникшие травы и потемневшие стебли, насекомые мертвы или умирают, звери дремлют в норах, люди греются у очагов. Вижу как сонный шмель возится в нутре вялого цветка этим серым утром.

Сюда я поднялся, преодолевая уклон, которого достаточно, чтобы слегка утомились ноги. Оделся я тепло и мог выкурить здесь трубку, не боясь простыть на ветру, который тянется от черной широкой реки, что видна в половине версты отсюда. Я потягивал дымок и смотрел на нее. Безжалостная, как и всегда. Кто не слышал историю про утопленника, который во снах молит родню о свитере, ведь ему так холодно в этих водах? Никогда не любил большую стихию. Мне ближе ручей, что наполняет ладони, чем река или океан, способный поглотить все замыслы божьи, вместе со мной.

Здесь, на древнем кургане, в мыслях я попрощался с N, отпустил так же, как отпускал после всякой нашей прогулки в детстве, ведь ему не хотелось домой, он гулял один до заката.

2.

Той осенью я обязан был заглянуть к себе на малую родину, забрать пару памятных вещей и уладить ряд мелких дел с имуществом, что сказывались на кошельке. Я сошел с поезда и ждал дилижанс здесь же неподалеку – в «Кренделе». Загородившись газетой, за одним из круглых столиков сидел неизвестный. Я видел только пальцы по краям бумаги, да перстень с янтарем, а рядом на развороте я прочел знакомые имя и фамилию. Некролог. Ноги обмякли, я сел за соседний столик и оглянулся на печатный уголок, где лежала свежая пресса. Я встал и пошел к ней, взял «Вестник Ручейного» и стоя прочел три столбика из строк. Галерея назвала N «певцом нашей бескрайности» и объявила о выставке его работ. Редакция упомянула его отца, известного хирурга, и сравнила два этих поприща в умеренно безвкусной манере. Пастор называл N «кротким и тревожным сердцем». Я сел за столик, размотал шарф и скорее потянул прочь, он так мешал глубокому вдоху. Удивительно, что я оказался здесь, когда газеты столь свежи. Подобные совпадения случайны, но это не умаляет их силы. Видимо, я приехал хоронить друга.

Подали чай, подали коньяк, я с удивительной точностью мешал их в чашке, не задевая краев, осмысляя круги. Умер, стало быть. Черт меня подери.

Когда прибыл дилижанс, я задал курс на «Медное Гнездо», родовое поместье N. Вся серость промозглого пути, что укладывалось в квадрат окна, прошла сном, то ли скорым, то ли мучительно-долгим. И сон был о том как я вздохами навожу туман на стекло за которым тянутся пожатые поля, сухое жнивье, и только далекий дымок чьего-то костра немного успокоил меня. Никогда еще я не осязал такую тишину внутри. Словно я бросил цепь в колодец и зря жду всплеска, и эта цепь втягивается все глубже в неизвестное, тревожа то, что тревожить не стоит.

Наконец, мы достигли Медного Гнезда, и уже ехали по стройной сосновой аллее, что встречала каждого, кто заезжал сюда. Меж соснами мелькали пламенные деревья сада, что вольно разросся от особняка и более не знал покоя, и стремился дальше, к непокоренным полям и долинам.

S, сестра N, узнала мой дилижанс уже на подъезде, глядя через ростовые окна портала на втором этаже.

– Шерт меня рашдери! – стоило мне сойти со ступеньки дилижанса, она уже стремительно шагала навстречу, прикусив мундштук с сигаретой. Бледная и полная сил, с которыми она больно меня обняла. Я вдохнул созвучие свежего пота, табака и легкой горечи парфюма. Цепко взяв меня под локоть, она зашагала к особняку, а я еле поспевал за ней.

– А я только вчера отправила телеграмму! Это чудо! Господь всемогущий, черт меня разломи надвое!

– Прими мои…

– Да-да. Водки?

4.

Спокойно она рассказала мне как все было, три раза прервавшись на рюмку из кристального штофа.

И сколько же N так просидел, оцепенев, на вершине кургана? Скорбное изваяние с поникшей главой. Кровь шла носом и от теплой влаги поднимался легкий пар. Где-то N бродил с револьвером, снюхивая аптечный кокаин с граненого ствола. Где-то потерял очки и более ничего не мог видеть ясно, кроме жухлой травы, за которую цеплялся, когда взбирался на вершину.

Эпоха Курганов среди прочих оставила этот Тихий Холм, поросший многотравием. Здесь северяне, что покоряли материк, покоили павших. Вдали поле обрывается в берег реки – она движется тем быстрее, чем дольше смотришь. Отсюда предки наблюдали неисчерпаемую воду, что отражает пустые небеса, куда уходят дымы погребальных костров. За ней бескрайние поля смыкаются с горизонтом. Этот край, который мы ласково зовем Ручейком, поглотил их всех, вместе с оружием и верой, чьи идолы иногда находят при раскопках.

Его нашли на Тихом Холме, оцепеневшего в пустоте. Кучер, только увидев его, на мгновение принял за мертвеца. Подошел, опасливо встал рядом на колено. Сомкнул кисть N на рукояти револьвера, отцепил ему палец от спускового крючка и вытянул холодное железо из ослабшей ладони. С щелчком снял оружие со взвода. Припомнив траншейные годы, он умело отпер и откинул барабан, высыпал горсть патронов в ладонь и запрятал в карман.

Под руку и за талию он аккуратно спускал N, застуженного добела и синих губ.

– Что-то я кажется совсем ослеп, – сказал он. – S, ты здесь?

С вороного коня она смотрела, как N озирается у подножья, повиснув на плече у кучера.

– Да, младший, я тебя вижу.

– Прости за этот театр, – сказал, обернув помертвелое лицо на звук родного голоса. – Я хочу домой.

– Ничего. Мы сейчас едем домой.

– Ты не поверишь, но я опять его видел! Четыре глаза.

– Верю.

Он пережил тяжелую простуду, что давила его месяц, брала приступами, пока не отпустила, оставив корешки где-то глубоко внутри, изматывая кашлем, что иногда доводил до обморока. На бельевой веревке подворья сохло все больше платков, крапленых бледно-алым.

Уходил он уже слепым. Один, затерянный посреди непроглядного тумана. Только вплотную мог что-то рассмотреть, но был бодр духом, гнал сестру прочь, чтобы меньше на него глядела. Пока был в силах – слушал как ему читают книги, да и сам много диктовал.

– Почему вы ничего мне не сказали? За целый год не позвали меня, – я спросил у нее.

– Что? Брось, – ответила она. – Все же это глубоко семейное дело – умирать в одиночестве.

5.

Наша последняя встреча. Я нашел его на пристаньке у ручья, где он черпал воду и освежался, звучно фыркая и всуе славя людского бога. В этом густом леске, окруженном полями, даже в полдень полумрак и прохлада храма. Густые кроны сдерживают свет, но лучи срываются сюда и спадают среди древ, подобные легкой ткани среди колонн. В этом свете он и умывался, зачерпнув жизнь в ладони и ударяя в лицо, и свет зажигал эти капли.

– Прости, Господи! Ах! Черт…

Я кашлянул, а N дрогнул и обернулся: худое загорелое лицо под блеском влаги, немое и бесстрастное, капли тянутся с угольных прочерков бровей. Зеленые незрячие глаза смотрят пьяным холодом, точно чей-то отец.

– Здравствуй, – сказал он и потянул из нагрудного кармашка очки, – расправил дужки и аккуратно посадил круглые линзы на переносицу, проморгался, глянул ясно и ожил. От очков глаза у него маленькие, смотрят внимательно и приветливо.

– Твой кашель я узнаю даже в туберкулезном бараке, – сказал он, вставая.

Он вытер ладонь о штанину и мы рукопожались.

– А я слышал, что ты охаешь и ахаешь, метров за десять.

– Это я, чтобы зверя отпугнуть.

– Тут только я из зверей.

Я осмотрелся и не увидел его обычной амуниции.

– Ты, смотрю, совсем налегке.

Обычно он навьючен так: небольшой холщовый рюкзак, полный под завязку из тесьмы, походный мольберт из неотесанной доски, дубовый футляр с красками, бурдюк, да блестящий нож на поясе.

Весь в белом хлопке, под соломенной шляпой, с посохом из рогатины, на ней радуга из лент и колокольчик, чтобы оповещать зверей и гадов о том, кто шагает по травостою.

– Я уж давно налегке. Чего утяжеляться зря? Раскуримся?

Мы набили трубки и потягивали дым, слушая ласковую воду. Здесь N давно написал «Девушку у ручья» – она опустила ступни в поток, белую юбку закатала выше колен и так держит собранную ткань. Блеск переливов и ряби отражен на ней, и луч ударился ей в серьгу так, что в ушах зрителя черный звон и пульс, и эта плоть укрывается под ткань, и где-то под ней продолжает существовать, она же сгинула в родовой горячке годом позже.

– Давно приехал? – спросил я.

– Так я и не уезжал.

– Что пишешь?

– Корягу.

– Хм.

После мы замолкли, каждый в дыму и покое. Он снял очки и тер линзы носовым платком, глядя перед собой.

– Как твои глаза?

– Туман… Заглянешь к нам на днях? Сестра будет рада.

Я кивнул.

Мы обсудили безделушки нашего бытия, покивали, поплевали, похмыкали, обменялись краткими заметками о свежих книгах и событиях, и смазали все это сальной шуточкой, да вновь притихли.

Сейчас же, сидя перед курящей S, которую слегка сморил градус, я решил рассказать как мы с N увиделись в последний раз. Рассказал об этой встрече у ручья. Она слушала отстраненно, глядя в сторону.

– Постой. Это получается два лета назад? – перебила, очнувшись.

– Да.

S рассказала мне, что он был слишком слаб зрением в то лето, и уже ничего не писал.

– Меня, говорит, туман обложил.

Он все чаще оставался дома. Просторы навсегда закрылись для него. S даже вспомнила, что после той встречи он сказал, что я приеду на днях. Я не приехал.