Легкомысленные заметки на полях Достоевский «Бесы»

Александр Фесенко

Легкомысленные заметки на полях Достоевский "Бесы"

Даже и не эпиграф:..

С Советским Союзом произошла страшная катастрофа. Он ниспал в темную бездну. И многим начинает казаться, что единый и великий СССР был лишь призраком, что не было в нем подлинной реальности. Нелегко улавливается связь нашего настоящего с нашим прошлым. Слишком изменилось выражение лиц русских людей. При поверхностном взгляде кажется, что в Союзе произошел небывалый по радикализму переворот. Но более углубленное и проникновенное познание должно открыть в России революционный образ старой России, духов, давно уже обнаруженных в творчестве наших великих писателей, бесов, давно уже владеющих русскими людьми. Многое старое, давно знакомое является лишь в новом обличье. Долгий исторический путь ведет к революциям, и в них открываются национальные особенности даже тогда, когда они наносят тяжелый удар национальной мощи и национальному достоинству.

Из статьи Н.А. Бердяева «Духи русской революции», 1918 г. Чтобы эта искаженная выдержка стала цитатой, надо только «Советский Союз», «СССР» и «Союз» заменить одним словом: Россия…

Бердяев подводит к тому, что народные образы, вскрытые великими Русскими писателями: Гоголем, Толстым и, прежде всего, Достоевским – чуть ли не суть случившейся революции. Крайне сомнительная идея. Это как принять пыль, сажную копоть и вонючий топочный дым за смысл промчавшегося железнодорожного состава на паровозной тяге. Но вот всё, что касается копоти – подмечено очень глубоко. За предшествовавшее без малого столетие, Русская литература всю эту копоть очень художественно вскрыла и описала. Многое предугадав…

Особое место в ряду Великих Русских занимает Федор Михайлович. Не буду растекаться мыслью по древу, но в текущем контексте важно следующее: Достоевский, в «социально-бунтарской» что ли части своего творчества, затрагивает и вскрывает нечто вечно человеческое, настолько точно и глубоко, что через десятилетия после публикации «Бесов» его начинают считать провидцем умнейшие люди того времени. Почти признание полубогом…

Но это только цветочки. Если мы внимательней присмотримся к тому, что происходит в России и во всем постмодернистском мире в последние полвека!.. Да в самых своих страшных снах Достоевский не мог представить себе столь ясное и всеобъемлющее явление своей бесовщины. Или смог? Именно той, которую он и описал. Он пророчествовал своим творчеством, что вскрытые им наитемнейшие закоулки человеческой души явятся с большой силой и станут неизбежными попутчиками (и предтечами) революционного слома. И далеко не только его…

Это и констатировал Бердяев в 1918 г.: «…более углубленное и проникновенное познание должно открыть в России революционный образ старой России, духов, давно уже обнаруженных в творчестве наших великих писателей, бесов, давно уже владеющих русскими людьми. Многое старое, давно знакомое является лишь в новом обличье.» Тут стоит добавить, что, как оказалось этих бесов за пределами России – ещё больше.

«Из-за дальнего из леса, где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы – чуть друг друга не едят,

Чтоб совместно творить им зло потом,

Поделиться приехали опытом»

В. Высоцкий

Парадокс состоит в том, что эта констатация Бердяевым в 1918 г. в большой степени актуальна именно для сегодняшней России. To be exact, – для всего цивилизованного мира.

***

Прежде, чем приступить к непосредственному разбору накопившихся при работе над романом «Бесы» легкомысленных заметок (а их немало) – несколько общих вводных, которые поспособствуют полноте понимания предмета.

Впервые роман опубликован в 1871-72 гг. Толчком послужило рассматривавшееся одновременно в суде «Нечаевское дело» (об убийстве студента Иванова, задуманное Нечаевым с целью укрепления своей власти в революционном террористическом кружке). Первоначальная задумка писателя – злободневная статья, работа над которой примерно в течение года вылилась в создание фундаментального, сложного романа. На время публикации Ф.М. Достоевскому было 50 лет. Важно, что сам Федор Михайлович, за пару десятилетий до этого был Петрашевцем, причем членом наиболее радикального их кружка, за что и приговорен к смерти, замененной в последний момент на каторгу. Т.е. предмет знал изнутри.

И ещё пару фактов, представляющихся существенными при работе над романом. «Манифест коммунистической партии» – «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма…» – опубликован Марксом и Энгельсом в 1848 г., адекватный русский перевод (Плеханов) сделан в 1882 г., с чего и началось его широкое распространение в России. Но Достоевский, по некоторым косвенным признакам был с этим Манифестом знаком. Возможно – с Бакунинским переводом (с искажениями), опубликованным в Женеве в 1869 г., когда как раз, писатель начинал свою работу над романом в Дрездене. Это «знакомство» выдают некоторые рассуждения вскользь о роли пролетариата (именно в марксистской трактовке), о «разрушить до основания», о семье, о частной собственности… И здесь, вдруг вскрывается интересный момент. А ведь действительно, некоторые «пассажи» знаменитого «Манифеста» могут вполне себе восприниматься, как экстремистски леволиберальные лозунги; особенно теми, кто Маркса и Энгельса не изучал и представления не имеет об их глубине. А много было тех, кто изучал? Их и сегодня – кот наплакал…

В.И. Ленин родился в 1870 г., а через 17 лет, в 1887 г. произнес легендарную фразу по получении известия о казни старшего брата за участие в подготовке покушения на Александра III: «Мы пойдем другим путем». По воспоминаниям сестры Ильича фраза, в оригинале звучала так: «Нет, мы пойдём не таким путём. Не таким путём надо идти». Общим местом стала трактовка этой фразы, как отказ от индивидуального террора. Уверен, что истинный смысл – шире.

В 1935 г. роман был запрещен в СССР, поскольку считался клеветническим по отношению к революционерам, и стал включаться в собрания сочинений только после «хрущевской оттепели». И это (запрет) была, уверен, очень большая ошибка: вместо того, чтобы активно продвигать Ленинскую идею: «Мы пойдем другим путем», – всё предреволюционное большевистское движение этим запретом было поставлено на одну доску с «верховенскими», «ставрогиными», «лебядкиными», «шигалевыми» и пр. бесовщиной, что есть существенное искажение. Да, для большевиков, в известной степени и на определенном этапе, это были попутчики, как и всё, что способствовало развалу монархии и, следовательно, их приходу к власти. Но с идейно-концептуальной, стратегической точки зрения – «говно», согласно крылатому выражению Ильича. И в 1935 г. партийным функционерам и удалось макнуть большевиков в эту субстанцию.

Первоначально значительная часть критики рассматривала роман чуть ли не как памфлетно-сатирическое произведение, высмеивавшее нигилистически-революционные идеи (почти аналог современной либерды). Однако, на фоне последовавшего разворачивания событий в России, особенно после смерти писателя, роман всё больше переходил в категорию глубоких «исследований психологически-философского характера» и «гениальных пророчеств».

А сегодня, после всего того, что мы наблюдаем последние десятилетия в России и во всем «цивилизованном» мире – эти «глубокие исследования» и «гениальные пророчества» приняли просто какой-то мистический характер… Ну как!? Как!? через столько десятилетий весь мир наполнился степанами и петрами верховенскими, юлиями михайловнами, «женским вопросом»… Крутят, крутят «бесовские вихри», затягивая целые народы, да уже и континенты…

***

Роман начинается с великолепно-уморительного портрета одного из главных действующих лиц – Степана Трофимовича Верховенского. Где-то прочитал, что этот великолепный образ – пародия на известного в те времена либерала-западника Грановского. А другой родственный персонаж – «известный писатель» Кармазинов – чуть ли не Тургенев. Возможно, не знаю. Федор Михайлович мог. Но, убежден, не пародия была его целью. Эти два персонажа – ментальная, идейная почва или удобрения (не важно), на которых и взросло бесовство. Они – ближайшие родственники, отцы и дети. Только это не те «патриархальные» дети, которые чтут родителей, их седины, а когда, взрослея, начинают вытаптывать свою поляну, даже наперекор мнению и воле своих создателей, умеют сохранить чувство такта и уважения к ним. Нет. Это уже дети «поколения Z», презирающие и высмеивающие все идеалы своих родителей; это дети, степень тупой борзости которых вполне позволяет заявлять, что «мы не просили рожать нас в это говно, поэтому заткнитесь и просите прощения за несовершенства мира, которые мы от вас унаследовали». Ну, а следом – «мы всё разрушим до основания…». Собственно, позор и унижение, которым были подвергнуты оба на знаменитом балу Юлии Михайловны к концу романа и замыкают этот бесовской круг. И этот позор Достоевский описывает явно не без удовольствия. И, удивительно, что чуть ли не единственное совершенно общее у них, этих отцов и детей, – «легкость мысли необыкновенная» …

Однако, ближе «к тексту». Степан Верховенский – рафинированный интеллигент-либерал, который соблюдал «позу, даже когда лежал» (курсивом – цитирование по тексту романа): «… постоянно играл между нами некоторую особую и, так сказать, гражданскую роль и любил эту роль до страсти… Тут все могло быть делом привычки или, лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности, с детских лет, к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке. Он, например, чрезвычайно любил свое положение «гонимого» и, так сказать, «ссыльного». В этих обоих словечках есть своего рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда…».

В общем-то Степан Трофимович – абсолютный ноль с точки зрения «дела»: образованный, «высоко патетический», но – ноль. По молодости сунулся в политику: будучи доцентом, успел прочитать несколько лекций и написать какую-то ерунду. Получил некоторую скандальную известность. Автор не торопится раскрывать его, так сказать, политическое кредо в целостном виде. Да его, видимо, и не было. Но общее представление о сферах, в которых витал его эмоционально перегруженный дух, вполне можно составить: «… его имя многими тогда торопившимися людьми произносилось чуть не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и… Герцена. Но деятельность Степана Трофимовича окончилась почти в ту же минуту, как и началась, – так сказать, от «вихря сошедших обстоятельств». И что же? Не только «вихря», но даже и «обстоятельств» совсем потом не оказалось…».

Столкнувшись с реалиями, к которым он был совершенно не готов, с жизнью, требовавшей «труда» (обе жены умерли, остался пятилетний сын), да будучи ещё и чрезвычайно трусливым по природе своей, Степан Трофимович умотал в провинцию (сына сдал каким-то дальним родственницам в глушь), где зацепился у богатой помещицы Варвары Степановны Ставрогиной в качестве воспитателя её сына, да так и остался у неё приживалкой на всю последующую жизнь, – бездельничая, мелко подличая, картёжничая, попивая и создавая ореол «гонимого властями».

Ну, не прелесть! – «… возможно было, в тиши кабинета… посвятить себя делу науки и обогатить отечественную словесность глубочайшими исследованиями. Исследований не оказалось; но зато оказалось возможным простоять всю остальную жизнь, более двадцати лет, так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной, по выражению народного поэта:

Воплощенной укоризною

. . . . . . . . . . . . . .

Ты стоял перед отчизною,

Либерал – идеалист.

… Наш Степан Трофимович, по правде, был только подражателем сравнительно с подобными лицами, да и стоять уставал и частенько полеживал на боку. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны сохранялась и в лежачем положении, – надо отдать справедливость, тем более что для губернии было и того достаточно».

И еще один «мазок мастера»: «Посмотрели бы вы на него у нас в клубе, когда он садился за карты. Весь вид его говорил: «Карты, я сажусь с вами в ералаш! Разве это совместимо? Кто же отвечает за это? Кто разбил мою деятельность и обратил её в ералаш? Э, погибай Россия!» – и он осанисто козырял с червей.»

Образ Степана Трофимовича фундаментален. Не только в рамках романа, но в Российской жизни и истории. Это типичный русский барин-интеллигент (русская интеллигенция не ограничивается лишь ими), многогранно образованный (точнее – начитанный), но не глубоко; редко глубокий специалист в чем-то конкретном; вечно путающий гуманитарные науки с «легкостью мысли», неотягощенной конкретной реальностью; немножко слишком эмоциональный и даже фанатичный, иногда; но трусливый и часто – подлый поэтому же. Если добавляются убежденный атеизм (что уже несовместимо, с моей точки зрения, с образованностью), а шире, нигилизм – вот и готовый бес.

Портрет Степана Трофимовича – широко «проработанный» в романе образ, один из главных героев. Ну, или Достоевскому этот образ был особенно «мил». Сын Степана Трофимовича, Петр, как бы главное действующее лицо по сюжету: именно он организатор бесовского вихря в губернском масштабе, – прорисован не столь ярко, хотя и вполне рельефно. Полагаю, это отражает стремление Федоровича Михайловича не просто показать данный тип бесовства, как явления, но, главное – его становление, как феномена именно внутри психического и ментального развития (точнее – деградации) человека, т.е. – проблемы вечной, что мы и наблюдаем сегодня. И ему это гениально удалось: Степан Трофимович, Кармазинов, Юлия Михайловна, Варвара Петровна – вот «душевные миры», на плечах которых бесы взрастают и врываются в жизнь, пожирая и своих предтеч, и может быть – в первую очередь…

Несколько более конкретное представление о «направлении политических интересов» Степана Трофимовича можно составить на основе вопросов, в основном обсуждавшихся на «вечерах» для «новых людей» (что-то напоминает?) – главным образом «прогрессивных» писателей, – которые организовывались Варварой Петровной (его «кормилицей») в ходе их совместного пребывания в Питере: «Говорили об уничтожении цензуры и буквы ъ, о замене русских букв латинскими, о вчерашней ссылке такого-то, о каком-то скандале в Пассаже, о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, о крестьянской реформе и прокламациях, об уничтожении наследства, семейства, детей и священников, о правах женщин …». Какая актуальная сегодня повесточка…

Напряжение в отношениях между «новыми людьми» и «старо-либералами» в ходе этих показательных «гастролей» в Питере (в попытке вновь влиться в политическую жизнь) Степана Трофимовича Верховенского и Варвары Петровны Ставрогиной нарастало; отрицание отрицания («новыми людьми» – своих либеральных предтеч) обострялось. Наконец: «Он (Степан Трофимович – А.Ф.) бесспорно согласился в бесполезности и комичности слова «отечество»; согласился и с мыслью о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина, и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался».

Прекрасен и свеж эпизод с престарелым, служившим в действующей армии генералом Дроздовым, близким к семье Ставрогиных (служил вместе с умершим мужем Варвары Петровны). Он «… заспорил на одном из вечеров Варвары Петровны с одним знаменитым юношей. Тот ему первым словом: «Вы стало быть генерал, раз так говорите», т.е. в том смысле, что уже хуже генерала он и брани не мог найти. Иван Иванович вспылил чрезвычайно: «Да, сударь, я генерал и генерал-лейтенант, и служил государю моему, а ты, сударь, мальчишка и безбожник!» Произошел скандал непозволительный. На другой день случай был обличен в печати, и начала собираться коллективная подписка против «безобразного поступка» Варвары Петровны, не захотевшей тотчас же прогнать генерала. В иллюстрированном журнале явилась карикатура, в которой язвительно скопировали Варвару Петровну, генерала и Степана Трофимовича на одной картинке, в виде ретроградных друзей; к картинке приложены были и стихи…». Так хорошо ныне знакомая «политика отмены».

И последняя капля: верная соратница Степана Трофимовича Варвара Петровна объявила о намерении создать и издавать свой «прогрессивный» журнал, чем вызвала заметный заинтересованный ажиотаж среди «новых людей»; «… но тотчас же посыпались в глаза обвинения, что она капиталистка и эксплуатирует труд. Бесцеремонность обвинений равнялась только их неожиданности.» Далее события развивались не менее странно: на следующее утро явились к ней пять малознакомых литераторов, «Со строгим видом они объявили ей, что рассмотрели дело о её журнале и принесли по этому делу решение. Варвара Петровна решительно никогда и никому не поручала рассматривать и решать что-нибудь о её журнале. Решение состояло в том, чтоб она, основав журнал, тотчас же передала его им вместе с капиталами…; сама же чтоб уезжала в Скворешники (её имение – А.Ф.), не забыв прихватить с собою Степана Трофимовича, «который устарел». Из деликатности они соглашались признать за нею права собственности и высылать ей ежегодно одну шестую чистого барыша."

Степан с Варварой быстро ретировались из Питера и попыток вернуться в столичную общественно-политическую жизнь больше не предпринимали, ну а губернская закончилась известным скандалом на балу у Юлии Михайловны – жены губернатора и сподвижницы-энтузиастки либерализма, правда, сподвигавшей его исключительно в личных, весьма взбалмошных целях.

После неудачной попытки хождения в прогрессивную общественность Степан Трофимович подвел следующий, значимый итог этого конфликта «отцов и детей»: «О друзья мои! – иногда восклицал он нам во вдохновении, – вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вдруг встречаете её уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят! Нет! В наше время было не так, и мы не к тому стремились. Нет, нет, совсем не к тому. Я не узнаю ничего… Наше время настанет опять и опять направит на твердый путь всё шатающееся, теперешнее. Иначе что же будет?..»

Великолепные, пророческие слова, вложенные в уста либерала: «что будет?» неотвратимо и жестко покажут события уже ближайших десятилетий после опубликования романа, и не только ближайших; и… «опять направит на твердый путь всё шатающееся» – ну да, направит, Бог весть на какой путь. Все видели и наблюдают и сегодня. Занавес!

***

В антракте немного поразмышляю. «Промысел Божий», как представляется, не предполагает эмоциональных или иных оценок и предпочтений. (Кому не нравится терминология, может, вместо «Божьего промысла» апеллировать к «законам природы», например.) Он, через «свободную волю» людей и создаваемые ими попеременно «хаос» и «порядок», неотвратимо движется к своей, находящейся за горизонтом цели, на ощупь, не зная понятий «добра и зла». Да и ничего, кроме движения к своей цели. Всё, что люди творят на земле – продукт их собственной «свободной воли», страстей, способности угадывать хотя бы общие очертания этого самого Промысла, ну и, конечно, – хоть чуть-чуть представлять себе последствия реализации своей «свободной воли», дабы благими намерениями, почти каждый раз, не выкладывать себе дорогу в ад. Ад на земле.

Такие «старые» либералы, как Степан Трофимович и Кармазинов, не только не понимали, какой ящик Пандоры они открывали (в том числе и на свою голову), но и, что важнее, не имели ни сил, ни воли хоть как-то обуздывать то, что из этого ящика начало вырываться. Зато их энтузиастки-сподвижницы в лицах Варвары Петровны, Юлии Михайловны, питерской студентки, – силу и волю имели в достатке. А главное – имели большое желание. Правда, есть нюансы: если у «отцов» в формировании их «воли» значительную роль играло, выражаясь языком Фрейда, Супер-Эго: соображения высшего, ценностного характера, – то «воля» их сподвижниц формируется на уровне Эго («Я»), как и «воля» «детей». Атеизм, нигилизм, либерда – это и есть «Я».