Серая комната

Александр Чуварлев

Серая комната

Глава 1

Запах мазута и холодной стали пропитал всё вокруг. Воздух в цехе номер семь был тяжёлым, как перед грозой.

— Закрыли, блядь.

Слова бригадира упали в тишину, и никто не засмеялся. Потому что это была не шутка.

Семь часов вечера. За окнами комнаты отдыха — уже сумерки, за дверью — гулкий коридор с запертым на цепь выходом. И труп. Там, в главном пролёте, у гидравлического пресса, лежал человек, с которым сорок минут назад они пили чай.

— Охрана сказала: никого не выпускать, — повторил Стас, приглаживая седеющие волосы. — Приказ с самого верха. Полиция будет завтра, к обеду.

— К обеду? — Голос коллеги дрогнул. — То есть мы тут... с ним?

— Не с ним. Он там. А мы здесь.

Комната, куда загнали подозреваемых, была обычной вахтовой «курилкой»: два рваных дивана, стол на четырёх ногах, холодильник, микроволновка и плазма на стене — единственное окно в мир, но сети в цехе не было уже неделю. Серая плитка на полу, масляные разводы на стенах. И запах — дешёвый табак, растворимый кофе и страх. Новый, резкий, как нашатырь.

Пятеро.

Пятеро, кто оказался в цехе в момент, когда сработал предохранительный клапан, и все прибежали на грохот — а там уже лежало тело. Лицом вниз, в луже, которая быстро росла. Илья Сидоров, тридцать два года, пятый месяц вахты. Крановщик. Теперь — никто.

— Нам надо... надо что-то решить, — сказал Стас. Он привык командовать. Белая каска с логотипом завода, форменная куртка на «молнии», ботинки начищены до зеркального блеска. Станислав Борисович, сорок семь лет, начальник смены. Пятнадцать лет на производстве. Разведён, двое детей, живёт с матерью в Новокузнецке. На левом запястье — часы «Командирские», на правом — татуировка, наполовину стёртая: якорь и надпись «Не вернусь». В кармане — пачка «Винстона», зажигалка и ампулы с нитроглицерином. Сердце.

— Чего решать-то? — спросил Палыч, не поднимая головы. Сидел в углу, нахохлившись, как старый ворон. Лет ему никто точно не знал. Паспорт говорил «пятьдесят три», но глаза видели все шестьдесят. Василий Палыч Гребенюк, слесарь-ремонтник. Тридцать лет на заводе, двадцать из них — вахтой. Лицо в глубоких морщинах, будто кто-то провёл борозды плугом. Руки — отдельная история: пальцы скрючены артритом, ногти чёрные от въевшейся смазки, но силища в них ещё жила, неправильная, звериная. На левой щеке — шрам от окалины, на правой — родимое пятно, похожее на карту Африки. Пахло от него мазутом и почему-то укропом.

— Решать, кто это сделал, — тихо сказала Аня.

Анна Сергеевна Ветрова, тридцать лет, инженер-технолог. Единственная женщина в цехе, не считая уборщицы тёти Зины, которая сегодня не работала. Аня была маленькой, хрупкой, но держалась прямо — как тростинка, которую ветер не может сломать, потому что корни ушли глубоко. Короткое каре, очки в тонкой оправе, свитер крупной вязки, джинсы, кроссовки. На вид — студентка. На деле — кандидат технических наук, брошенная карьера в НИИ, ипотека и больная мать в Воронеже. Третья вахта. Держалась особняком, но все её уважали — за ум, за спокойствие и за то, что могла починить почти любую электронику.

— А может, несчастный случай? — подал голос Леха. Алексей Морозов, двадцать пять лет, оператор ЧПУ. Самый молодой. Самый большой. Рост под метр девяносто, плечи — дверной проём. Лицо детское, розовощёкое, с редкими веснушками. Глаза голубые, наивные, как у телёнка. Работал второй год, приехал из Белгородской области, женился, ждал ребёнка. Носил растянутую футболку с надписью «Hard Bass» и постоянно жевал жвачку — даже сейчас. Пальцы его, огромные, как сардельки, нервно перебирали зажигалку.

— Несчастный случай с проломленной головой? — усмехнулся пятый.

Его звали Дэн. Только Дэн. Выглядел на тридцать, мог быть и сорок, и двадцать пять. Худой, сутулый, с длинными пальцами музыканта или карманника. Волосы тёмные, вечно грязные, падают на глаза. Одет в чёрную толстовку с капюшоном, которую не снимал никогда. На руке — странный браслет из кожи и металлических заклёпок. Работал электриком, и все знали: он гений. Мог по звуку определить неисправность, мог оживить любой двигатель. Но говорил редко, а когда говорил — слова были колючие, как битое стекло.

— С чего ты взял, что проломленная? — спросил Стас.

— Я видел, — Дэн поднял глаза. Тёмные, бездонные. — Пока вы бежали, я уже был там. Чинил проводку на мостике. Сверху видно было. Голова... как арбуз, который уронили с пятого этажа.

Аня побледнела. Леха перестал жевать.

— Ты видел? — переспросил Стас. — И что, никого рядом не было?

— Никого. Только Илья и лужа.

— А ты уверен, что он уже был мёртв? — Голос Палыча прозвучал глухо, из угла. — Может, ты мог помочь?

Дэн не ответил. Отвернулся к стене, натянул капюшон.

Наступила тишина. Такая, что слышно было, как гудит холодильник — ритмично, как чьё-то сердце. И ещё что-то. Тиканье. Стас посмотрел на свои часы. Половина восьмого. Полиция — через шестнадцать часов.

— Надо позвонить, — сказала Аня. Достала телефон. Ноль сигнала. — Чёрт. Всегда тут было две палки, а сейчас...

— Заглушили, — бросил Дэн, не оборачиваясь. — Я ещё днём заметил. Повторитель на вышке отключили. Связи нет ни у кого.

— Кто мог отключить? — спросил Леха.

— Тот, кто не хочет, чтобы мы звонили.

Воздух стал плотнее. Аня медленно положила телефон на стол. Посмотрела на каждого. Стас — покусывает фильтр сигареты, не зажигая. Палыч — сидит, обхватив колени, раскачивается едва заметно. Леха — сжал зажигалку так, что костяшки побелели. Дэн — чёрный силуэт на фоне серой стены.

— Нас пятеро, — сказала она тихо. — И один мёртв. И мы заперты здесь до завтра. Вы все понимаете, что это значит?

— Что нам предстоит долгая ночь, — Стас наконец щёлкнул зажигалкой. Огонёк высветил его лицо — уставшее, с мешками под глазами. — И что рано или поздно начнутся вопросы.