Ржавчина и надежда

Александр Бацай

Ржавчина и надежда

КНИГА ПЕРВАЯ

Ржавчина и надежда

Глава 1. Пробуждение

Холод. Это было первое, что я почувствовал. Не тот привычный холод неотапливаемого гаража зимой, а липкий, пронизывающий до костей холод мокрого бетона. Запах сырой земли, гниющих листьев и чего-то еще… железистого, знакомого до дрожи. Запах старой крови.

Я открыл глаза. Перед ними была серая стена. Я лежал на боку, щекой на чем-то твердом и неровном. В голове гудело, словно после хорошей пьянки с мужиками из цеха, но я знал — я не пил. Последнее, что помнил: я, Сергей Петрович, слесарь пятого разряда, закрывал дверь своей «Газели» после смены. В руке — тяжелый ключ на двадцать четыре. Потом — яркая вспышка света прямо в глаза из ниоткуда и это жесткое приземление.

Я заставил себя сесть. Тело слушалось плохо, каждая мышца ныла. Мои руки… это были мои руки, с вечным машинным маслом под ногтями и старым шрамом от ожога на запястье. Но вместо рабочей робы на мне была какая-то выцветшая, рваная рубаха и джинсы.

Я огляделся. Маленькая комната, ободранные обои в цветочек, выбитое окно, через которое задувал ветер с мелким дождем. У стены — железная кровать с пружинной сеткой, проржавевшей насквозь. Я был один. Где, черт возьми, я?

Инстинкт заставил меня искать оружие. Ну, как оружие… слесарь в незнакомом месте всегда ищет то, чем можно дать по башке. У окна стоял старый стул. Я взял его, перевернул и с хрустом оторвал ножку. Уже лучше. Деревянная дубинка в руке — это не гаечный ключ, но сойдет. Хоть какая-то уверенность.

Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло тем самым запахом. Я толкнул ее и выглянул в коридор. Тишина. Только ветер где-то гудит. На полу — темные, почти черные пятна. Кровь. Много. Я сглотнул комок в горле.

Улица встретила меня серым небом, таким же серым, как море, и полным запустением. Это был даже не город — поселок какой-то. Двухэтажные дома, покосившиеся заборы, разбитая техника на дороге. "Жигули" без колес, перевернутый трактор "Беларусь". Это все было знакомо, но искажено, словно дурной сон о моей собственной стране.

И тут я увидел его. Он стоял спиной ко мне, у покосившейся остановки. Человек в грязной футболке, мокрой под дождем. Плечи его дергались, и он издавал странный звук — не то кашель, не то хриплое бульканье.

— Эй! — негромко окликнул я. — Мужик, ты местный? Где мы находимся?

Он резко развернулся. И я увидел его лицо. Точнее, то, что от него осталось. Серо-зеленая кожа обтягивала череп, в пустых глазницах горел какой-то потусторонний, гнилой огонек, а из разорванной щеки свисали лоскуты плоти. Хрип перешел в утробное рычание, и он рванул ко мне. Не шел, не бежал — именно рванул, заплетающейся, но быстрой походкой, вытянув руки с грязными, сломанными ногтями.

Страх был животный, липкий. Но опыт взял свое. В нашем цеху зеваешь — без пальцев останешься. Я отступил на полшага в сторону, пропуская его корпус мимо, и со всей дури, вложенной в тело слесаря с двадцатилетним стажем, обрушил ножку стула ему на голову.

Удар вышел знатным. Я знал, как бить по металлу, чтобы не было отдачи в руку. Здесь было то же самое. Хрустнуло. Тварь завалилась на бок, дернулась пару раз и затихла. Меня трясло. Я стоял над трупом, который еще минуту назад ходил, и пытался унять сердце, колотившееся где-то в горле. Зомби. Самый настоящий, мать его, зомби. Как в кино.

Чувство реальности происходящего рухнуло. Это не сон. В снах не бывает такой боли в сбитых костяшках и такого тошнотворного запаха от разбитой головы. Я вытер дубинку о его же одежду и огляделся по сторонам с новым, хищным вниманием. Я не знал, что это за мир, но он только что попытался меня убить. А это значит, мне нужно выжить.