Малиновый круассан

Александр Багнюк

Малиновый круассан

Глава 1. Дамоклов меч

Этот вопрос висит надо мной с самого детства, как дамоклов меч, только острее и беспощаднее. Я помню тот день, когда он впервые появился. Мне было лет пять, мама повела меня в магазин игрушек и сказала «Выбирай любую, но только одну». Я стоял посреди этого рая, этого немыслимого пиршества красок и форм, и чувствовал, как внутри закипает паника. Солдатики или конструктор? Плюшевый медведь или машинка на радиоуправлении? Книжка с картинками или набор фломастеров? Я хотел всё. Я хотел вдохнуть в себя этот магазин целиком, забрать каждую игрушку, каждую коробку, каждый шуршащий пакет. Мама ждала. Продавщица смотрела с улыбкой. А я стоял и чувствовал, как мир сжимается до размеров этого проклятого выбора, который я обязан был сделать. Я расплакался. Громко, навзрыд, на весь магазин. Мама тогда купила мне и солдатиков, и конструктор, чтобы я замолчал. Но вопрос остался. Он поселился где-то в подкорке, свернулся калачиком и ждал своего часа.

С годами он только крепчал. Выбор для меня – не акт воли, не проявление характера, не естественное движение души. Нет. Выбор для меня – это дьявольская пытка, скрупулёзно придуманная, чтобы терзать человеческую душу. Это инквизиторский инструмент, раскалённые щипцы, которыми меня пытают ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Меня заставляют проходить через это снова и снова, по нескольку раз на дню. Просыпаясь утром, я уже стою перед пропастью, встать с постели или ещё полежать? Казалось бы, мелочь. Но нет. Если я встану – я получу несколько лишних минут жизни, успею сделать больше, увидеть рассвет, почувствовать утро. Если останусь – я подарю своему телу отдых, позволю мыслям доплыть до конца в том сладком полусне, где рождаются самые интересные идеи. И то, и другое – благо. И то, и другое – потеря. Как выбрать?

Заварить чай или кофе? Чай – это церемония, это спокойствие, это долгий, тягучий разговор с самим собой. Кофе – это взрыв, это скорость, это резкий укол бодрости, пробивающий броню сонливости. Чай – это Азия, мудрость, покой. Кофе – это Европа, суета, гонка. Я хочу быть и мудрым, и быстрым. Я хочу и покоя, и гонки. И снова мука.

Выйти на улицу или остаться в четырёх стенах? Улица манит солнцем, ветром, случайными встречами, движением жизни. Дом обещает уют, книгу, музыку, безопасность кокона. Я хочу и движения, и безопасности. Я хочу разорваться.

А ведь мир вокруг – это пиршество. Это стол, ломящийся от яств, это река, текущая молоком и мёдом. Он раскрывает передо мной свои дары, маня, искушая, соблазняя бесчисленным множеством блюд. И так сладостно, так нестерпимо хочется забрать всё, присвоить каждое мгновение, каждый запах, каждый звук, каждый взгляд, каждую тень от облака! Не выбирать, а вобрать в себя целиком, как губка, как бездонная бочка. Но эта невозможность – быть везде и сразу – разъедает меня изнутри, точит разум, как море скалы, оставляя на душе только горький, солёный налёт неудовлетворённости.

Глава 2. Воскресенье

Это было воскресенье. Майский день выдался настолько прекрасным, насколько вообще может быть прекрасен день в городе, который вот-вот сдастся на милость лета. В Петербурге в эту пору уже дышится иначе. Воздух становится мягче, прозрачнее, он пахнет тополиными почками и чуть-чуть – Невой. Можно наконец-то убрать зимнее пальто в дальний угол шкафа, хотя северное небо, как назло, ещё любит напомнить о себе колючей снежной крупой, словно говорит «Погоди, я ещё здесь, не обольщайся». Но сегодня было тепло. По-настоящему тепло. Солнце, хоть и пряталось за белесой пеленой облаков, грело ощутимо, по-летнему.

Я гулял вдоль Фонтанки. Моя рука скользила по шершавому, нагретому солнцем граниту набережной. Этот камень хранил тепло, впитывал его, чтобы отдавать мне в ладонь. Взгляд блуждал бесцельно, по тяжелым, еще не открытым окнам домов с лепниной и высокими потолками, по белесой небесной глади, по прохожим, которые, словно сговорившись, высыпались на свет, радуясь первому настоящему теплу. Они шли парами, семьями, с мороженым в руках, с собаками на поводках, с детьми на плечах. Воздух звенел от голосов, смеха, лязга трамваев и далёкой музыки уличного музыканта.

Я не понимал их. Не понимал этой глупой, бездумной радости. Их лица были спокойны, расслаблены, но как они могли быть спокойны в этом мире, перенасыщенном соблазнами? Как можно быть счастливым, выбрав что-то одно? Прогулку или лежание на диване? Неспешную ходьбу или пикник на траве? Запах речной воды или пыльцу цветущих цветов из сквера? Как? Как они выносят эту тяжесть?

Я же мечтал разорваться на части, рассыпаться на тысячу «я», чтобы каждое из них делало своё дело, одно купалось бы в прохладной воде, другое неслось на велосипеде по парку, разрезая колёсами воздух, третье просто стояло бы, задрав голову к небу, считая облака, четвёртое целовало бы девушку в одном из дворов, пятое пило бы пиво в летнем кафе, шестое читало бы книгу на скамейке. Лишь бы утолить эту проклятую, всепоглощающую жажду. Лишь бы на миг перестать чувствовать эту пульсирующую боль оттого, что ты – только один, только здесь, только сейчас.

Я смотрел на воду. В ней, в тёмном зеркале реки, отражались дома, небо, мосты. И вдруг мне показалось, что там, в отражении, идёт другой я. Он идёт по той же набережной, но в другую сторону. Он смотрит на те же дома, но видит их иначе. Он дышит тем же воздухом, но чувствует его по-другому. И он не мучается. Он просто идёт. И от этого зрелища мне стало ещё невыносимее.

И в тот самый миг, когда мой внутренний монолог достиг апогея, когда душа готова была выпрыгнуть из тела и разлететься на атомы, чтобы заполнить собой весь этот проклято-прекрасный мир, – живот предательски, громко, по-хамски заурчал. Грубая плоть, это презренное вместилище духа, напомнила о себе. Организм требовал своё. И тут же на меня обрушилась новая дилемма, столь же мучительная, как и все предыдущие, где и чем утолить эту напасть?

Голод набросился на меня не как физическое чувство, а как новая, изощрённая пытка выбора.

Кофейня с её ароматом корицы, ванили и свежесваренного эспрессо? Или пышечная, где маслянистый, тяжёлый запах теста, жарящегося в кипящем масле, мешается с паром от большого чайника и кисловатым духом дешёвого повидла? А может быть, ресторан с белыми скатертями, накрахмаленными салфетками и важными, невозмутимыми официантами в чёрных жилетках? Или простая столовая с её суетой, грохотом подносов, запахом кваса и щей, которыми пахнет из каждой тарелки? Или, может, взять хот-дог в ларьке и есть его на ходу, чувствуя, как горчица капает на пальто, смешиваясь с ветром и свободой?

Я остановился посреди тротуара, парализованный. Люди обтекали меня, как вода обтекает камень. А что отведать? Мысль заметалась, как угорелая.

Я хочу омлет – нежный, воздушный, с зелёным луком и тающей во рту начинкой из сыра. Или салат, хрустящий, свежий, с огурцами, помидорами и пахучим подсолнечным маслом. Нет, стейка – сочного, с кровью, который только что шипел на гриле, с хрустящей корочкой и розовой сердцевиной! А может, суп… Рассольник с перловкой и солёными огурцами, наваристый, густой, который согревает изнутри? Или наваристые щи из кислой капусты с куском мяса, которое падает с ложки? Нет, нет, горячий, густой борщ, малиновый от свёклы, со сметаной и пампушками, натёртыми чесноком!

– Ай! – вырвался из груди стон. Я схватился за голову. Я не знал. Не знал!

Глава 3. Грань

Я сполз по гранитному парапету, прижимаясь спиной к нагретому камню, и застонал уже в голос, закрыв лицо руками. Слёзы – нет, не слёзы, какая-то бессильная влага – выступили на глазах. Ну почему? Почему этот мир так жесток? Почему он не даёт мне всего сразу?

Прохожие, те самые счастливцы, начали перешёптываться, коситься на меня, показывать пальцами. Какая-то бабка с авоськой притормозила и уставилась с откровенной жалостью. Парень с девушкой, те, что целовались, теперь смотрели на меня с брезгливым любопытством, как на диковинного зверя в зоопарке.

Но что они понимают? Что могут знать эти тупицы об аде, который разверзается перед человеком каждый раз перед выбором? Для них выбор – это просто действие. Нажал кнопку – поехал. Ткнул пальцем – купил. Сказал «да» – женился. Их жизнь течёт легко и бездумно, как эта речка, которую они даже не замечают. Им неведомы муки выбора. Они не видят тех бесчисленных призрачных дорог, которые сворачивают в никуда с каждым их шагом. Они слепы. Идиоты! Счастливые идиоты, не ведающие проблемы! Они даже не подозревают, какую бездну они игнорируют каждую секунду своей жалкой, однолинейной жизни.

– Глупцы! – выкрикнул я, не в силах сдержать рвущуюся наружу горечь. Я вскочил на ноги и обвёл их всех безумным взглядом. – Глупцы! Вы выбрали тупость!

Слово обрело плоть, повисло в тёплом майском воздухе, спугнув голубей, которые лениво клевали крошки у моих ног. Птицы с шумом взметнулись в небо, серой тучей закрыв солнце на мгновение. Прохожие ускорили шаг, отводя глаза. Сумасшедший, читалось в их взглядах. Очередной городской сумасшедший. Бабка с авоськой перекрестилась и почти побежала.

Я остался один. Стоял посреди тротуара, тяжело дыша, и чувствовал, как адреналин схлынивает, оставляя после себя липкую, гадливую пустоту. Крик не помог. Выбор никуда не делся. Желудок снова заурчал, на этот раз жалобно, по-щенячьи. Нужно было что-то решать. Нужно было заставить себя.

Я глубоко вздохнул и зашагал прочь от набережной, туда, где улицы уже, где запахи еды мешаются с выхлопными газами, создавая тот самый неповторимый, горьковато-сладкий аромат города, который одновременно и манит своей жизнью, и немного тошнит своей грубой, плотской реальностью. Вперед, навстречу новой пытке.

Часть 4: Витринный ад

Вот оно. Кафе. Небольшое, уютное, с витриной, подсвеченной теплым желтым светом, который так и манит путников. Над дверью висела кованая вывеска с названием, выцветшим от времени. Райское местечко, сулящее покой и сытость, но на деле – лишь усугубление моей пытки.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, и меня окутало облако, замешанное на кофе, ванили и сдобе. Внутри было немноголюдно. За столиками сидели несколько человек. Пожилая пара, неспешно попивающая чай и читающая газеты, девушка с ноутбуком, уткнувшаяся в экран, двое парней, о чем-то оживленно спорящих. Но каждый из них, каждый сидящий за столиком, казался мне приговоренным к высшей мере, спокойно вкушающим свой последний ужин перед казнью. Как они могут быть так безмятежны? Как могут просто сидеть и есть, не терзаясь вопросом, а правильно ли они выбрали это место, это блюдо, этого собеседника?

Мои глаза уперлись в стеклянную витрину, ярко освещенную снизу. Ровными рядами, словно солдаты на плацу, словно экспонаты в музее возможностей, лежали они – круассаны. Золотистые, пухлые, поджаристые, посыпанные сахарной пудрой, которая искрилась в свете ламп, как мелкий речной песок. И два из них, стоящих рядом, глядели на меня как два зеркальных отражения моей нерешительности, как два полюса одной дилеммы. Один с темной, поблескивающей прожилкой шоколада, другой – с рубиновым, чуть расплывшимся пятном малинового джема, из которого кое-где проступали мелкие косточки.

Мир сжался до размеров этой витрины. Звуки исчезли. Гул кофемашины стих, голоса посетителей превратились в невнятный шепот, звон посуды куда-то уплыл. Остались только они – два круассана. Два пути. Две судьбы.

– Выбрали что-нибудь? – голос девушки-продавщицы прозвучал как удар гонга, как выстрел, разрушивший тишину.

Я поднял на нее глаза. Должно быть, взгляд мой был полон такой вселенской муки, такой бездонной тоски, что она, наверное, приняла меня за сумасшедшего, сбежавшего из ближайшей клиники. Она даже слегка отшатнулась.

– Я… – голос мой сел, пришлось откашляться. – Я не знаю. Видите ли… – я заговорил, чувствуя потребность объяснить этому равнодушному миру всю глубину моей трагедии. – Видите ли, шоколадный дарит мгновенную, плотскую радость. Это удар по рецепторам, чистая эйфория. Это детство, это надежность, это уют пледа холодным вечером. Это предсказуемое, но верное счастье. А малиновый – это легкость, это кислинка, это обманчивая свежесть летнего утра, которая может оставить послевкусие пустоты и разочарования, если джем окажется слишком приторным. Но может и подарить восторг, чистый, как первый поцелуй. Как выбрать? Как понять, чего я хочу на самом деле? Как мне заглянуть вглубь себя и вытащить оттуда истинное желание, не замутненное страхом ошибки?