Приключения Любаши: дорога к источнику

Александр Андреев

Приключения Любаши: дорога к источнику

Пролог. Бегство

В те далёкие времена, когда леса были гуще, а небо – ниже, на краю глухого бора стояла небольшая деревня. В ней жили простые люди: пахари, кузнецы, пастухи. Среди них – семья: Игнат‑пастух, Марфа‑стряпуха и их единственная дочь, семилетняя Любаша.

Дом их был небогат: бревенчатая изба с соломенной крышей, огороженный плетнём двор да клочок земли за околицей. На том клочке Марфа с рассвета до заката копалась в грядках: выращивала репу, морковь да капусту. Игнат же целыми днями пас общинное стадо, а по вечерам чинил изгороди и точил ножи.

Любаша была их радостью. Глаза – как две синичьи бусинки, коса – до пояса, смех – звонкий, как ручей. Родители её не баловали, но и не обижали: Игнат учил её различать травы и читать следы зверей, Марфа – прясть и печь лепёшки.

То утро началось как обычно. Солнце едва позолотило верхушки сосен, а Марфа уже мешала в котле овсянку, Игнат запрягал козлёнка в тележку, Любаша собирала яйца в плетёную корзину.

– Батюшка, а мы сегодня на речку пойдём? – щебетала девочка, прижимая к груди тёплое яйцо.

– Коли работу справим, – хмуро, но без злобы отвечал Игнат. – А ты, матушка, не пересоли кашу‑то.

Марфа лишь устало улыбнулась, проводя рукой по вспотевшему лбу:

– Всё в порядке, родимый. Иди уж, а то скотина без тебя мычит.

К полудню семья разошлась по делам: Игнат повёл стадо к дальним лугам, Марфа взялась полоть грядки, Любаша носилась между кустами смородины, собирая ягоды в подол.

А потом – дым.

Чёрный, густой, словно смола, он поднялся над крышами в той стороне, где была центральная площадь. Ветер донёс крики, звон металла, рёв пламени.

– Матушка! – Любаша вбежала в избу, глаза – круглые от страха.

Марфа выронила мотыгу. Секунду она стояла, словно окаменев, а потом схватила дочь за руку:

– Бежим! К батюшке!

Они неслись через поле, спотыкаясь о борозды, задыхаясь от дыма. Когда добрались до луга, Игнат уже седлал старого мерина. Лицо его было серым, как пепел.

– Напали, – хрипло сказал он. – Разбойники. Всех режут.

– А как же дед Трофим? Бабка Агафья? – всхлипывала Любаша.

– Тише, доченька, – Марфа прижала её к себе. – Господь упасёт.

– Нет времени, – Игнат вскочил в седло, протянул руку. – Марфа, садись позади. Любаша – держи меня за пояс.

Они помчались прочь, туда, где тёмной стеной стоял лес.

Солнце уже касалось верхушек деревьев, когда они остановились. Лошадь захрипела, упала на колени. Игнат спрыгнул, помог спуститься жене и дочери.

– Дальше пешком, – прошептал он. – Если погоня…

И тут – вой.

Низкий, протяжный, от которого кровь стыла в жилах. Волки. Стая.

– В лес! – Марфа толкнула Любашу вперёд.

Они бежали, не разбирая дороги. Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за подолы. Вой приближался.

– Вот! – Игнат указал на старое дупло в стволе могучего дуба. – Любаша, залезай!

– Но… – девочка задрожала. – Я боюсь!

– Не бойся, родная, – Марфа опустилась перед ней на колени, взяла её холодные пальчики в свои. – Там тепло и безопасно. Мы тебя найдём, вот увидишь.

– Матушка… батюшка… – слёзы катились по её щекам.

– Слушай меня, – Игнат присел рядом, строго, но нежно. – Ты наша единственная радость. Ты должна выжить. Залезай и жди. Мы придём за тобой, как только сможем.

– Обещаете? – шёпотом спросила Любаша.

– Клянусь, – Марфа перекрестила её. – Господь с тобой, доченька.

Девочка, всхлипывая, юркнула в тёмное отверстие. Внутри было пыльно, пахло древесиной и мхом. Она свернулась клубочком, прижимая к груди куклу, сшитую матерью из лоскутков.

Снаружи доносились голоса:

– Марфа, иди за мной. Будем кружить, чтоб следы запутать.

– А если они её найдут?

– Не найдут. Дупло высоко, да и темно там. Держись за мной, жена.

Шаги, шелест листьев, а потом – снова вой, ближе, яростнее.

Любаша закрыла глаза, шептала молитву, которую учила у деревенского старца. Усталость навалилась внезапно, словно тяжёлый плащ. Она прижалась к тёплой коре и уснула.

А снаружи, в сгущающейся тьме, волки уже окружили дуб.

Часть первая. В глуши.

Любаша проснулась от голода. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь листву, щекотали лицо. Она потянулась, зевнула – и тут же сжалась в комочек: вокруг ни звука, ни движения, кроме птичьего щебета.

– Матушка? Батюшка? – шёпотом позвала она.

Тишина.

Сердце сжалось, к глазам подступили слёзы. Любаша крепко зажмурилась, вспоминая наказ отца: «Слезами горю не поможешь. Думай, ищи, выживай».

Она осторожно высунула голову из дупла. Ни волков, ни дыма, ни людских криков – только лес, залитый утренним светом. Травы шелестели, птицы перекликались, будто и не было вчерашней беды.

Но родителей не было.

«Они вернутся, – твёрдо сказала себе Любаша. – Они обещали».

Голод напомнил о себе настойчивым урчанием. Девочка сглотнула и, собравшись с духом, спустилась с дерева.

Игнат не раз водил её по лесу, показывая, что можно есть, а чего – ни в коем случае.

– Вот это – кислица, – говорил он, срывая тройчатые листья. – Кисленькая, но полезная. А вот – заячья капуста, мягкая, сочная. Ягоды черники ищи там, где тень, а землянику – на солнечных полянках.

Теперь эти уроки пригодились. Любаша шла, внимательно глядя под ноги. Вот – пучок кислицы. Она сорвала несколько листочков, пожевала: кисло, но сытно. Вот – кустик черники. Ягоды были мелкими, но сладкими. Она ела медленно, стараясь не упустить ни одной.

У ручья, где вода текла чистая, как стекло, она нашла рогоз. Корни его, если очистить и пожевать, были сладковатыми. Любаша вымыла их в ручье, обтёрла о подол и принялась жевать, чувствуя, как уходит голод.

Рядом росли грибы – те самые, что отец называл «благородными»: крепкие, с коричневыми шляпками, белыми ножками. Она осторожно сорвала пару, понюхала: запах был знакомый, приятный.

«Если сомневаешься – не бери, – вспоминала она слова Игната. – Но эти – наши, безопасные».

Она съела один, от другого откусила лишь кусочек – мало ли, вдруг ошибётся. Но всё было в порядке: живот не скрутило, голова не закружилась.

Сытая и чуть осмелевшая, Любаша пошла дальше, заглядывая под каждый куст в поисках новых съедобных находок. Она не заметила, как лес стал гуще, деревья – выше, а тропинки – незаметнее.

Когда она наконец остановилась, чтобы перевести дух, сердце ёкнуло: вокруг были незнакомые места.

– Ой… – прошептала она. – Где же я?

Она огляделась. Деревья стояли стеной, солнце пробивалось сквозь листву редкими пятнами света. Где дуб с дуплом? Где ручей? Всё выглядело одинаково.

– Надо вернуться, – сказала она себе. – Батюшка с матушкой придут, а меня нет…

Она пошла назад, но вскоре поняла, что не помнит, откуда пришла. Тропинки путались, кусты цеплялись за платье, а каждый шорох заставлял её вздрагивать.

– Матушка! Батюшка! – крикнула она, но голос утонул в лесной тиши.

Слезы снова навернулись на глаза, но она сморгнула их.

«Нельзя плакать. Надо думать».

Она вспомнила, как Игнат учил её ориентироваться:

– Смотри на мох – он растёт с северной стороны. Ветви гуще там, где юг. Если есть ручей – иди вниз по течению, он выведет к людям.

Любаша прижалась к стволу ближайшего дерева, ощупала мох: холодный, влажный. Потом подняла глаза на ветви: с одной стороны они были гуще, с другой – реже.

– Юг… север… – бормотала она. – Если я шла на север, то возвращаться надо на юг…

Но куда именно? Лес был огромным, а она – маленькой.

Солнце уже клонилось к закату, когда Любаша нашла небольшую полянку. Здесь было светлее, а в центре рос высокий папоротник, под которым можно было укрыться.

Она села, подтянув колени к груди. Холод пробирался под платье, а в голове крутились мысли:

«Где они? Почему не пришли? Может, волки…?»

Она вздрогнула, но тут же одёрнула себя:

«Нет. Они живы. Они ищут меня. И я должна ждать. Но не здесь – здесь меня не найдут».

Собравшись с силами, она встала и пошла, выбирая путь так, чтобы солнце оставалось слева (так, как учил отец). Она шла медленно, прислушиваясь к каждому звуку, приглядываясь к приметам.

Вдруг впереди мелькнул просвет.

– Это не дуб… – разочарованно прошептала она, увидев другое дерево.

Но рядом был ручей.

– Вода! – обрадовалась она. – Если идти вдоль ручья, можно найти людей!

Она опустилась на колени, чтобы напиться, и вдруг заметила на берегу след. Маленький, но чёткий – след босой детской ноги.

Её собственный след.

– Я ходила здесь… – она огляделась и увидела знакомые кусты, поваленное бревно. – Это моя полянка! Я вернулась!

Сердце забилось чаще. Она была не так далеко от дуба. Осталось только найти дорогу к нему.

Солнце почти скрылось за деревьями, когда она наконец увидела знакомый силуэт: могучий дуб, его ветви, его дупло.

– Я здесь! – крикнула она, хотя знала, что родители вряд ли услышат. – Я жду вас!

Она залезла в дупло, свернулась клубочком и закрыла глаза.

«Они придут. Они обещали».

Часть вторая. Ватрушка и грот

Утро выдалось тихим. Роса ещё лежала на траве, а солнце лишь краешком выглядывало из‑за вершин деревьев. Любаша выбралась из дупла, потянулась и огляделась. В груди теплилась надежда: может, за ночь родители нашли путь обратно?

Но вокруг – ни следа, ни голоса.

Она вздохнула, но не заплакала. Вместо этого принялась осматриваться: искала ягоды, прислушивалась к птичьим трелям, приглядывалась к каждому движению в траве.

И вдруг – шорох.

На соседнем дереве, ловко перепрыгивая с ветки на ветку, мелькнул рыжий комочек. Любаша замерла, увидев белочку.

Не простая – пушистая, с янтарными глазами и хвостом, похожим на пышное облачко. Она замерла на стволе, уставилась на девочку, чуть наклонив головку.

– Ой… – прошептала Любаша. – Ты как… как мамина ватрушка! Такая же румяная и круглая!

Белочка будто поняла: прыгнула ниже, потом ещё ниже, пока не оказалась на расстоянии вытянутой руки.

– Ватрушка, – улыбнулась девочка. – Так тебя и назовём.

Ватрушка чирикнула, будто согласилась.

Она не боялась. То ли потому, что в лесу уже привыкла к тишине, то ли потому, что белочка выглядела совсем не грозно – скорее, игриво.

Ватрушка прыгала с дерева на дерево, то исчезая в листве, то вновь появляясь на виду. Любаша шла за ней, сначала осторожно, потом всё смелее. Белочка то забегала вперёд, то возвращалась, будто проверяла: идёт ли девочка следом?

Один раз она даже спустилась на землю, подбежала к Любаше, понюхала её пальцы, а когда девочка протянула руку – запрыгнула на ладонь. Тёплая, пушистая, она доверчиво уткнулась носом в её ладонь, а потом снова умчалась вверх.

Любаша смеялась.

– Ты ведёшь меня? – спрашивала она, хотя знала, что ответа не получит.

Лес шумел вокруг: листья шептались с ветром, трава колыхалась, птицы перекликались. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна.

И чем дальше она шла, тем явственнее впереди проступала тёмная громада – невысокая гора с широким входом в грот.

Далеко от этого места, среди древних дубов и вековых елей, стояла эльфийка. Её имя – Лириэннель – звучало, как песня ветра в листве. Длинные серебристые волосы струились по плечам, а глаза, зелёные, как мох, внимательно вслушивались в шёпот леса.

Она стояла, приложив ладонь к стволу старого дуба, и слушала.

Деревья говорили с ней. Не словами – образами, ощущениями, воспоминаниями. Они видели всё: и страх девочки в дупле, и её робкие шаги по лесу, и рыжую белочку, которая будто вела её куда‑то.

– Она идёт к гроту, – прошелестели листья. – Белочка ведёт её. Но грот… он не прост.

Лириэннель нахмурилась.

Грот был древним местом. Когда‑то там жили духи леса, но давно ушли, оставив после себя тишину и странную силу. Иногда звери забредали туда – и не возвращались. Иногда люди искали укрытия – и теряли дорогу назад.

– Девочка одна, – продолжала шептать листва. – Она не знает.

Эльфийка отстранилась от дерева.

– Я пойду, – сказала она тихо, но твёрдо. – Если белочка ведёт её туда, значит, есть причина. Но я должна быть рядом.

Она скользнула между стволами, лёгкая, как тень. Её шаги не тревожили траву, а ветер подхватывал её волосы, будто помогая.

Любаша остановилась перед входом.

Грот зиял тёмной пастью. Внутри – тишина, густая, почти осязаемая. Оттуда тянуло прохладой и чем‑то… древним.

Ватрушка сидела на камне у входа, смотрела на девочку, потом прыгнула внутрь.

– Эй! – позвала Любаша. – Ты куда?

Белочка оглянулась, чирикнула и скрылась в темноте.

Девочка колебалась. Сердце билось чаще. Что‑то подсказывало: не входить. Но Ватрушка… она ведь не причинит вреда?

– Может, там вода? – пробормотала Любаша, пытаясь убедить себя. – Или ягоды?

Она сделала шаг вперёд.

Тень грота коснулась её лица.

И в тот же миг где‑то вдали, среди деревьев, мелькнул серебристый силуэт. Лириэннель приближалась.

Часть третья. В глубине грота

Любаша шагнула внутрь, и сразу ощутила прохладу, будто сама земля дышала холодом. Где‑то вдали, за поворотами невидимых коридоров, шумела подземная вода – звук то нарастал, то затихал, словно дыхание неведомого зверя.

Ватрушки нигде не было видно.

Девочка замерла, прислушиваясь. Тишина давила, но любопытство уже овладело ею целиком. Она сделала ещё шаг, потом ещё – ступала тихо, почти неслышно, боясь потревожить то, что могло таиться в темноте.

Ступени вели вниз. Влажные, покрытые мхом, они скользили под босыми ногами. Любаша держалась за шершавые стены, продвигаясь всё глубже. Шум воды становился громче, а вместе с ним – и другой звук: неясный шёпот, будто кто‑то переговаривался вдалеке, но слов не разобрать.

– Кто здесь?.. – прошептала она, сама не зная, кого спрашивает.

Тишина.

И вдруг – шорох за спиной.

Любаша вздрогнула, обернулась, но увидела лишь тень, метнувшуюся вбок. Сердце заколотилось, и она поспешила вниз, уже не таясь. Ступени становились всё более мокрыми, скользкими, пальцы скользили по камню.

Ещё шаг – и нога поехала.

Она вскрикнула, пытаясь ухватиться за воздух, но не сумела удержать равновесие. Падение было коротким, но жёстким: она скатилась по нескольким ступеням, ударилась затылком и локтем о каменную стену, ощутила резкую боль и царапанье острых краёв по коже.

– А‑а!.. – она зажмурилась, сжалась, ожидая нового удара, но всё закончилось.

Тишина.

Потом – шаги. Мягкие, размеренные.

Любаша подняла глаза.

Над ней стояла эльфийка.

Серебристые волосы, зелёные, как мох, глаза, тонкое платье, сливающееся с полумраком. Она смотрела не строго, а скорее… внимательно.

– Ты цела? – её голос звучал, как шелест листьев.

Любаша не ответила – только кивнула, с трудом глотая слёзы.

Эльфийка протянула руку.

Девочка колебалась. Но боль в локте и страх остаться одной в этой тьме пересилили. Она неуверенно подала свою ладонь – маленькую, испачканную, в царапинах.

Лириэннель мягко сжала её пальцы, помогла подняться.

И в тот же миг – грохот.

Они обе обернулись.

Вверху, там, где был вход в грот, рушились камни. Пыль взметнулась облаком, эхо прокатилось по коридорам, усиливаясь, множась, будто сам грот стонал от удара.

Когда пыль осела, прохода уже не было. Только груда камней, перекрывшая путь назад.

– Мы… застряли? – прошептала Любаша, чувствуя, как холодеет внутри.

Лириэннель не ответила сразу. Она подошла к заваленному входу, провела ладонью по камням, будто прислушиваясь к их голосу. Потом медленно повернулась.

– Да, – сказала она тихо. – Грот закрыт.

– Но… почему? – девочка сглотнула. – Это Ватрушка? Она… она хотела нас сюда завести?

Эльфийка посмотрела на неё долго, будто решая, стоит ли говорить правду.

– Белочка не виновата, – наконец произнесла она. – Она лишь проводник. Кто‑то… или что‑то… использовал её, чтобы привести нас сюда.

– Зачем? – голос Любаши дрогнул.

– Чтобы мы встретились с тем, чему нет названия.

Тишина снова опустилась на них, но теперь она была иной – тяжёлой, наполненной ожиданием. Где‑то вдали продолжал шуметь подземный поток, а где‑то ещё – тот самый шёпот, который Любаша слышала раньше.

Теперь он звучал чётче.

Словно кто‑то звал их вглубь.

Лириэннель выпрямилась, взяла девочку за руку – на этот раз крепко, уверенно.

– Не бойся, – сказала она. – Я знаю язык леса, а ты – его дитя. Вместе мы найдём выход. Или… ответ.

Любаша сжала её ладонь. Боль в локте ещё пульсировала, царапины саднили, но в груди разгоралось что‑то новое – не страх, а решимость.

Они пошли вперёд.

Вглубь грота.

Туда, где ждал тот, кто их позвал.

Часть четвертая. Тайны подземного царства

Они шли молча, лишь изредка перешёптываясь. Шаги отдавались глухим эхом, будто грот повторял их за спинами – то тише, то громче, словно насмехаясь.

Стены грота переливались в свете, которого вроде бы и не было. Казалось, сам камень источал тусклое серебристое сияние – не яркое, а призрачное, будто луна сквозь туман. По сводам тянулись причудливые узоры: то ли природные трещины, то ли древние письмена, выгравированные неведомым резцом.

В некоторых местах с потолка свисали каменные «сосульки» – гладкие, отполированные временем. При малейшем движении воздуха они издавали тихий звон, похожий на далёкие колокольчики.

Пол уходил вниз плавными ступенями, местами покрытыми бархатистым мхом, местами – скользкими от подземных родников. В расщелинах мерцали кристаллы, отражая призрачный свет и рассыпая по стенам радужные блики.

Где‑то вдали шумел поток, но звук то приближался, то удалялся, будто река играла с ними, заманивая вглубь.

– Ты… ты знаешь, куда мы идём? – тихо спросила Любаша, сжимая ладонь эльфийки.

– Не совсем, – честно ответила Лириэннель. – Но грот ведёт нас туда, куда нужно.

– А зачем? – девочка запнулась на скользком камне, но эльфийка поддержала её. – Я просто шла за белочкой… думала, она покажет воду или ягоды.

– Ватрушка – не простая белка, – задумчиво произнесла Лириэннель. – Она – проводник. Но кто её направил?..

Любаша вздохнула:

– Мои мама и папа… они, наверное, ищут меня. Мы убегали от разбойников, спрятались в дупле, а потом я заблудилась…

Эльфийка остановилась. В призрачном свете её глаза казались двумя зелёными озёрами.

– Разбойники? Людские поселения? Но… – она нахмурилась. – Деревья говорят, что поблизости нет людей. Совсем. Уже много веков.

– Как нет?! – Любаша широко раскрыла глаза. – А наша деревня? Дом? Огород?

– Если бы там были люди, – тихо сказала эльфийка, – лес знал бы. И я знала бы. Но последние люди ушли отсюда ещё до моего рождения.

Девочка почувствовала, как внутри всё сжалось.

– Значит… я первая?

– Да. – Лириэннель кивнула. – И твоё появление – знак. Грот не случайно открыл тебе путь. Что‑то меняется.

Любаша молчала, переваривая услышанное. Ей хотелось заплакать, но вместо этого она сжала кулаки.

– Я должна вернуться. Мама с папой ждут.

– Мы найдём дорогу, – пообещала эльфийка. – Но сначала… нужно понять, зачем мы здесь.

Они спустились ниже, и шум воды стал оглушительным. Впереди раскрылась просторная пещера, посреди которой бурлила подземная река. Её воды были чёрными, как ночное небо, но в них мерцали искры – то ли отражённый свет кристаллов, то ли что‑то иное, неведомое.

Течение было стремительным, но в центре реки возвышался скалистый островок – гладкий, словно отполированный веками. А на нём… дерево.

Оно стояло, как страж, как символ чего‑то древнего и могущественного. Ствол был серебристо‑серым, с прожилками, похожими на вены, полнящиеся светом. Ветви раскинулись широко, образуя шатёр из листьев – не зелёных, а перламутрово‑серебряных, переливающихся при малейшем движении воздуха. Каждый лист казался крошечным зеркалом, отражающим тысячи звёзд.

От дерева исходило мягкое сияние, озаряя пещеру призрачным светом.

А у подножия, словно дожидаясь их, сидела Ватрушка.

Она не бегала, не прыгала – просто сидела, глядя на них своими янтарными глазами, будто говоря: «Вот куда я вас привела».

Любаша замерла.

– Это… оно красивое, – прошептала она.

– Это Древо Порога, – тихо сказала Лириэннель. – Оно растёт там, где сходятся миры. И оно не цветёт уже сотни лет.

– А почему сейчас?.. – девочка не договорила.

Потому что листья дерева вдруг зашелестели – не от ветра, а словно от чьего‑то шёпота. И в этом шёпоте Любаша различила своё имя.

Любаша… Любаша…

Эльфийка сжала её руку.

– Оно зовёт тебя.

Девочка посмотрела на белочку, на дерево, на реку, бурлящую вокруг островка.

И шагнула вперёд.

Часть пятая. Голос Древа Порога

Когда Любаша ступила на скалистый островок, листья Древа Порога зашелестели громче. Свет, исходящий от него, стал ярче, окутывая девочку и эльфийку мерцающим коконом.

Из ствола медленно проявился облик – не человек, не зверь, а нечто среднее: фигура, сотканная из серебристого света и древесных прожилок. Глаза – два изумрудных огня.

– Я – Аватар Бога Жизни Элиондара, – прозвучал голос, будто сразу во всех уголках пещеры. – И я ждал тебя, дитя.

Любаша вздрогнула, но не отступила. Лириэннель же склонила голову в почтительном поклоне.