Чрезвычайное и полномочное

Александерас Ув

Чрезвычайное и полномочное

– Режим «Солнечные очки» – выкл, – сказал Барис Фарух, снял надетые незадолго до этого очки и откинулся на спинку пилотского кресла. От движения его массивного тела кресло ощутимо подалось назад.

– Чек, – отозвался Габриэль, пытаясь сохранять серьезность. – Подтверждено.

– Стояночный тормоз, – невозмутимо продолжил Барис Фарух.

– Стояночный тормоз – чек, – сообщил первому пилоту Габриэль.

Он со своего места восторженно следил, как на главной полосе готовится к взлету длинное серебристое тело стратосферника с красной эмблемой «Туркиш скай аэрлайн». Взлет их борта и задержали из-за него.

Барис Фарух интереса к межконтинентальному лайнеру не выказывал. В отличии от Габриэля его мечтой оставался небольшой бизнес-джет, выполняющий хоть и частые, но нерегулярные рейсы. Ты не представляешь всей выгоды бизнес-джета, говорил Барис Габриэлю. Пару лет назад Барис летал на одном таком, арендованном иназумской компанией «Кавасаки-моторс». И это время Барис считал образцом идеальной работы, той, которая не приедается, доставляет невероятное удовольствие – а ведь работа должна приносить удовольствие, не так ли? – и при этом остается ощутимо прибыльной. Мы прилетали, рассказывал Барис, скажем, в Брюссель на пару дней. Но уже через день могли рвануть куда-нибудь в Гуайякиль, там задержаться на месяц, после чего начиналась гонка: Клермон – Салоники – Бангалор – Эдо. Затем перерыв, во время которого ты волен делать, что хочешь: оставаться на месте или махнуть домой в Стамбул. Пассажирами летали, как правило, несколько человек, спокойные обстоятельные люди, при этом дружелюбные и демократические. Барис Фарух особо поминал одного из них, с загадочной должностью «Директор-инспектор» и фамилией Шимода.

Барис Фарух был словоохотлив и откровенен во время многочасовых монотонных перелетов. А Габриэль – Габриэль слушал с веселым любопытством.

Борис источал жизнелюбие, опыт и самоуверенность. Она сопровождала его длинные монологи, ибо кому еще, как не ему, Барису Фаруху, образованному, опытному, умному учить уму-разуму молоденького второго пилота. Такого юного и чересчур восторженного. Да, подтрунивание тоже входит в программу. Потому что так принято.

И потому Барис спрашивал беззлобно и добродушно: «Как, неужто Лиссабон меньше Стамбула? Неужели лиссабонские холмы выше стамбульских? Да не может такого быть, чтобы мост Васко да Гама длиннее Третьего Босфорского!»

Единственно, в чем Барис признавал первенство Лиссабона – в двух вещах. Паштел де ната, кремовых пирожных, и пастейш де бакайяо – обжаренных в масле крокетов из картофеля и трески. Лицо Бариса при упоминании их расплывалось от удовольствия и становилось мягким и даже растроганным.

И, конечно же, Барис не мог обойти внешность Габриэля: двадцать восемь? Вот ему? Этому мальчишке?? И потому к списку про Лиссабон, мосты Лиссабона и его узорные плитки на улицах добавлялось: «Ты точно раньше не был девушкой? Ты слишком нежно выглядишь. Признайся, и пол не менял?».

Габриэль не удивлялся. И не смущался.

Он всегда был таким: смазливый темноволосый мальчик с чертиками в глазах и смуглой бурлящей кровью, в которой смешались времена и континенты. Нежно белые, крупинка к крупинке, пляжи Рио, на которых можно все: любить, мечтать, завидовать, буйствовать, нарушать табу и законы. Обвораживающий сладко-ядовитый густой сумрак Амазонки. Буйные, неутомимые штормовые ветра Атлантики, бьющие о гордую грудь португальских берегов. И страстная загадочная португальская тоска саудаде, когда не знаешь, страдаешь ты от любви или оттого, что не любил. Страдаешь или наслаждаешься.

Его всегда окружало внимание. Взрослых, знакомых и чужих, и конечно же, девчонок – соседских и из школы. А заодно и мальчиков. И те поцелуи, которые случались время от времени не с кем нибудь, а с мальчишками, непонятные, дружеские, взрывные: вот что это такое сейчас было, а?! – поцелуи, от которых становилось стыдно и жарко, считались Габриэлем хоть и необъяснимым, но обязательным атрибутом его привлекательной внешности. Нечто вроде нелепого обязательства в довесок к богатому наследству: по отдельности никак, только вместе. Отоши – именно этот термин Габриэль услышал от Бариса, который нахватался всякого, летая в компании директоров «Кавасаки-Моторс».

Узкое длинное тело стратосферного лайнера метрах в ста от них мигнуло огнями. Подготовительные операции завершились, сейчас начнется взлет.

Габриэль привстал со своего кресла и заглянул на сторону первого пилота, чтобы оценить очередь за ними. Собралось уже не менее четырех бортов. Выстроившиеся в очередь аккуратные упитанные аэробусы разных расцветок, с задранными вверх винглетами и круглыми бочонками двигателей.

Барис терпеливо ждал, вальяжно раскинувшись в кресле.

Барис тоже был неравнодушен к Габриэлю, но его интерес основывался на расчете. Несмотря на видимое отсутствие того, что считается мужественностью, то есть, бицепсов, заменяющих ум, и демонстративной безэмоциональнсти, которая на самом деле служит только признаком душевной неразвитости, Барис явно включил Габриэля в свои далеко идущие планы по поводу старшей дочери. Ибо Мириам уже перевалила за роковой рубеж двадцати четырех лет и нуждалась в мудром руководстве мужчины, который придал бы, наконец, ее постели и девичьим местам полноту завершенности.

Мне не нужен мужественный мужчина, говаривал Барис, мне нужен умный. Такой, как ты. Ведь ты сообразительнее меня, я знаю, и не спорь. Ты способен поступать разумно и расчетливо в трудные времена. А они уже начинаются.

Габриэль веселился и улыбался на эту хитроумную восточную лесть первого пилота.

Знаешь, как-то поведал Барис, ведь незадолго до того, как закончилась моя работа на «Кавасаки Моторс», директор Шимода обмолвился о совсем странном. Я хорошо помню тот разговор. Мы сидели в отельном баре, далеко за полночь: самое время для откровенности. Мы готовились менять мир, сказал господин Шимода, но мир начал перерождаться сам. Знай, Барис, что хотя все вокруг кажется привычным и прежним, это уже не тот мир, который тебе известен. Скоро начнутся видимые изменения, и важно, чтобы ты, и те, кого ты любишь, знали об этом. Какие изменения, спросил я. Климат, войны или даже инопланетяне на метеорите? Возможно, ответил тогда господин Шимода, все вместе. Или ничего из этого. Что еще чудовищнее.

Этот разговор случился около двух лет назад. А пару месяцев назад я узнал, что у нас в Анатолии начали внезапно умирать старики от двенадцати до девяноста лет.

Я ослышался, перебил Габриэль, старики от двенадцати лет? А ты думаешь, заметил Барис, в двенадцать лет нельзя быть стариком? Это вот ты юный. И в сто лет, похоже, останешься таким. А некоторые с самого детства – глубокие ворчливые старики, которые всем недовольны и которые не хотят меняться. И вот такие люди засыпают вечером, а утром не просыпаются. Без болезней, без видимых причин. Словно кто-то проводит чистку людей. Мне по секрету рассказал об этом друг детства, ныне не последний чиновник в департаменте здравоохранения. Правительство тщательно скрывает эти случаи, но судя по всему, там все в панике.

Габриэль тогда задумался. Посерьезнел. Нахмурил лоб. Нет, не чистка, возразил он. Ворчуны, если их так называть – один из элементов обратной связи внутри общества. Предохранители. Если такое случается повсюду, то это похоже, как если бы убирали предохранители. Этот, а возможно, и другие. Чтобы система пошла вразнос.

Ну вот, согласился Барис, я же говорил, ты соображалистее меня.

Витиеватая хитрость Бариса не оканчивалась словами. Пару раз Барис приглашал Габриэля на пикник, ну когда у тебя еще появится такая возможность – отдохнуть на природе, в изумительном тихом месте, в спокойной семейной обстановке, и поесть нормальной домашней еды. Ты ведь знаешь, что турецкая кухня входит в число лучших мировых?

Еды каждый раз случалось чересчур много, ее готовила Мириам, не забывал многозначительно уточнить Барис. Мириам смущалась и отводила зачарованный взгляд от Габриэля. Точно так же она краснела, когда Барис замечал, что лучшие жены – турчанки.

Жена Бариса, в прошлом вне всяких сомнений красавица, а сейчас – просто высокая женщина с тяжелым непривлекательным лицом, встречалась понимающими взглядами с Габриэлем. Ты ведь не принимаешь его слова всерьез, читалось в ее глазах, пусть даже они и правда.

Габриэль радушно улыбался, не давая никаких обещаний. Ни словами, ни взглядами. Он только думал, что красота, достигнув своего пика, переходит в противоположность. Он рассеянно отмечал, что они с Мариам совершенно не совпадают. Уж скорее, с младшей, Дуйю, непоседливой, восторженной, тринадцатилетней, по-детски лишенной стеснительности – она могла дружески и обнять, и прижаться от удовольствия и восхищения.

Дуйя временами напоминала ему Жаннет, отчего сердце Габриэля сжимала горькая колючая тоска.

Лайнер на соседней полосе плавно начал разбег, стремительно проскочил половину полосы и, задрав нос, уверенно устремился в небо.

Ожили динамики наушников.

– Ди Ка Эр Семь Эм Пи, – сообщил женский голос диспетчера вышки, – Ветер сто девяносто градусов, тринадцать ка тэ, РНАВ в ДЛРЭЙ, полоса двадцать пять эль, взлет разрешен.

– Ди Ка Эр Семь Эм Пи… – Барис повторял сообщение, – Ветер сто девяносто градусов, тринадцать ка тэ, РНАВ в ДЛРЭЙ, полоса двадцать пять эль, взлет разрешен.

Затем опустил солнечные очки на глаза и придвинулся к панели приборов.

– Сигнал «Салон готов».

Они снова проверяли, что пассажиры и стюарты готовы к взлету.

– Сигнал «Салон готов» получен, – сообщил Габриэль.

Стояночный тормоз, габаритные огни – Габриэль привычно щелкал тумблерами.

Барис приглашающе кивнул Габриэлу: «Давайте, второй пилот, взлетайте».

Габриэаль довольно вспыхнул, установил тягу и взялся за джойстик. Барис опустил правую руку на рычаги тяги, перехватывая управление – чтобы в случае чего прервать взлет.

Лайнер разгонялся.

Надвинулись и ушли под лайнер большие белые цифры «двадцать пять», побежали вслед за ними белые линии центра полосы, Габриэль подруливал педалями, чтобы нос оставался по центру.

– Восемьдесят ка тэ.

– Чек, – отозвался Барис. – Подтверждено.

Белые черточки по центру полосы побежали быстрее.

Барис положил левую руку на верх панели приборов.

Лайнер разрывал связи с землей, входя в стихию чистого, без препятствий и земных ограничений, пространства воздуха. Самые счастливые секунды для пилота – когда скорость вжимает в кресло, а земля отпускает на волю.

– Отрыв.

– Отрыв.

Послушный руке Габриэля, лайнер мягко приподнял нос. Полоса под ними отошла и стала уходить вниз.

– Подъем.

– Подъем. ЛНАВ.

– Чек.

Женский голос наземной службы управления снова возник в динамиках. Они вошли в зону ответственности низковысотного контроля. Барис отвечал, пока Габриэль плавно вводил самолет в вираж, следуя запланированному курсу.

Земля незаметно отдалилась, превратившись в подобие карты, а небо приблизилось и приобрело глубокую ясную синь: еще чуть-чуть и в нем проступят звезды.

Барис надавил кнопку сообщений на панели связи, сообщая персоналу, что они могут начать обслуживание пассажиров, а Габриэль после финальной проверки по чек-листу включил автопилот.

Лайнер чуть довернул, начиная жить своей автоматической искусственной жизнью.

– Да, – удовлетворенно заметил Барис, – научить взлетать можно даже капибару. Но самое сложное вовсе не посадки – они у тебя тоже безупречны. А особые случаи: ветер, ураган, нештатные ситуации. И вообще, мой друг, не пора ли думать о капитанстве? Не все же время летать правым.

Габриэль весело покачал головой. Капитал воздушного судна, Женитьба. Красивый узор жизни, насыщенный и интересный. Окружающие будут оглядываться на его элегантную, строгую форму. Как он когда-то, приоткрыв от восхищения рот, неуверенный нескладный подросток, смотрел в зале прилетов Лиссабонского аэропорта на них, небожителей, идущих целеустремленно и уверенно через зал: пилотов с черными саквояжами и стюардесс с аккуратными маленькими чемоданчиками на колесиках. Они шли размеренно и быстро друг за другом, вызывая восхищение своей стильностью и принадлежностью к какому-то иному миру. Пассажиры расступались перед ними.

В неожиданном решении подать документы в авиационную школу сразу после окончания факультета естественных наук Лиссабонского университета, несомненно присутствовало и то яркое впечатление. Хотя настоящая причина находилась глубже, скрывалась за очевидностью, за деньгами, за красивым пилотским кителем. И уводила в не такое уж и далекое прошлое

Ты ведь тоже веришь, что мир вовсе не таков, каким кажется, сладенький хорошенький мальчик, ворковала Жаннет. Мы на первом уровне, упоенно рассуждала она, уровне результатов, оберток и следствий. А настоящий мир, причин и условий находится глубже. Или рядом. Габриэль соглашался, не сводя с нее влюбленного взгляда, ну конечно же, она не имеет ввиду деньги, власть и уважение. Все это – карабканье по коробкам, которые сыпятся откуда-то сверху. Попытка угадать их ритм и содержание. Кому-то это даже удается.

Если позволить дреме увести себя, умиротворить неугомонное сознание, войти в тишину, то может открыться дверь на Ту сторону. Тоненькая щелочка между явью и собственным подсознанием, ведущая в пространство, где все случайности и неожиданности обретают смысл, где мир расцветает истинной полнотой своего существования, объединяя прошлое и будущее в чужой незнакомый узор. Словно тебя присоединило к чему-то сложному и большому, намного сложнее, чем собственные мысли и намного причудливее привычных способов мышления, не говоря уже и визуальных образах.

И да, это нужно делать ярким солнечным полднем, в полдень или чуть позже. Обед? Обед, да, приветствуется, но он не должен отвлекать. Ну и конечно же, это надо делать голыми, говорила Жаннета к радости Габриэля, который все же терялся в неуверенности, возбуждают ли они друг друга просто так или же в самом деле, из трепета горячих тел исходит сила, открывающий двери в Неведомое…

В кабину попросилась войти старшая стюардесса.

– Ланч? – удивился Барис. – Не рано ли?

Система искусственного разума оценила обстановку возле Агнессы и сама открыла ей дверь к пилотам.

Агнесса, целеустремленная и подтянутая, аккуратно закрыла за собой дверь.

Габриэль не оглядывался, он возился с планшетом, оценивая погодные условия на маршруте. Он и так знал, что первым делом Агнесса посмотрит на него. И даже не потому, что его близость воспламеняла ее. Их всех влекло к нему. Возможно, задумывался иногда Габриэль, дело заключалось не во внешности, которая с возрастом приобретала обычность. А в том, что оставалось внутри. Свежесть и пылкость души. Те самые чертики в глазах. Отсутствие черствости, которую большинство принимают за мужественность. Деликатная утонченность, давным-давно ушедшая из мира вместе с аристократизмом и изысканностью Века наслаждений, после которого на смену мужчинам пришли мужланы и мерилом мужской красоты стала грубая сила.

Наверняка, именно эти его качества привлекли Жаннет тогда – она прочувствовала в нем родственную душу. Озорную, непоседливую, не терпящую оковы. Жаннет была на три года старше, встречалась со зрелыми, видавшими в жизни все мужчинами двадцати лет, несомненно, спала с ними, курила и при этом оставалась недосягаемой и чистой девушкой.

Они сошлись мгновенно. Это выглядело необыкновенно чудесно и неожиданно. Габриэль чувствовал себя так, словно они уже прожили с Жаннет десятки растянутых на годы совместных желаний. Истоптали не один узорный ряд булыжников в центре Лиссабона. Разделили пополам не одну сотню пастейш де бакайяо, простых и дешевых, как раз по их кошельку, но вкуснее которых нет ничего на свете. И вырастили не одного павлина – из тех, что расхаживают по черепичным крышам высоких задний и звонко кричат ясными лиссабонскими утрами.

С ней было невообразимо свободно и обычно. Он не гадал, что сделать, чтобы понравиться, как выглядеть, нужно ли покупать цветы на свидание, и какие – ничего из этого не имело значения. Они купались в собственной достаточности. Быть собой, не стараясь казаться лучше – разве это не чудесно? Она была как друг. Давний надежный друг, который переодевается при тебе без всякого стеснения, с которым можно залезть под один душ, потому что нет времени, и в разговоре с которым не подбираешь слов. В кино? А может, перекусить? Или может, заняться…

Агнесса встала между пилотскими креслами.

– У нас проблема, – тихо, сдерживая тревогу, произнесла она.

И Барис, и Габриэль немедленно развернулись к ней.

– В третьем туалете, – чужим голосом продолжила девушка, – не горит свет.

Габриэль быстро перевел взгляд на экран системы контроля, но та об неисправности не сигнализировала.

– Включить, выключить? – демонстративно спокойно спросил Барис.

– Мы пробовали, – Агнесса пыталась удержать голос, чтобы он не срывался. – Закрыть, открыть двери, все согласно инструкции. Свет не горит.

Барис с Габриэлем переглянулись. Барис точно так же, как Габриэль перед тем, посмотрел на информационный дисплей системы ЭКАМ, нижний, на которой должна появиться информация о неисправности.

– Это за двадцать седьмым рядом, – сосредоточенно произнес Габриэль.

– Да, – встрепенулся Барис. – Там кто-то сидит?

– Пересел перед вздетом один пассажир, а так ряд весь пустой.

– Попроси его вернуться на свое место, – сказал Барис.

– И вот еще что, – напряженно проговорила Агнесса, – часть пассажиров словно без сознания. Весь бизнес-класс, их трое, и приблизительно треть в салоне. Они как будто спят, но это не сон, я точно знаю.

Барис крякнул.

– Чипы? – вопросительно сказал Габриэль.

Он перевел взгляд на Агнессу, пытаясь ее успокоить – ту начала сотрясать мелкая частая дрожь.

– Похоже, – озабоченно согласился Барис.

Он потянулся рукой к панели приборов, но задержал ее на пол дороге.

– Да, – сказал Габриэль, опережая его просьбу, – Я схожу, посмотрю, перед тем, как вызывать Землю.

Прежде чем выйти из кабины, Габриэль взял Агнессу за руку. Та вздрогнула, остановилась и растерянным взволнованным взглядом посмотрела на второго пилота.

Габриэль приподнял брови и выразительно качнул головой: «Мы волнуемся? Нет, конечно. Мы же профессионалы».

Агнесса выдохнула, прикрыла глаза, справляясь с собой, а потом подалась к Габриэлю. Мягко и с готовностью, словно напоминала, что имеет на него права.

В тамбуре настороженно ждали София и Йоган. Раздвинутая красная занавеска отгораживала тамбур от бизнес-класса. Стояла, забытая, металлическая тележка с напитками и перекусами.

– Все такие серьезные, – заметил Габриэль, – словно что-то случилось. Я не запомнил по брифингу, кто из вас Три Эль?

– Йоган, – сказала Агнесса. – За заднюю дверь отвечает он. Но лучше пойти нам вдвоем, чтобы не привлекать внимание пассажиров.

Она аккуратно отодвинула занавеску, осмотрела бизнес-класс и кивнула.