Маечка

Алекс Родионов

Маечка

Одно время наша семья жила в деревне, не доезжая до поселка Жуковка. Деревушка была крохотная, дворов на десять, и такая бедная, что избы, казалось, вросли в землю от тоски. Но для нас, детей, это был настоящий рай. Кругом стоял дремучий, пахнущий хвоей и грибами лес, а за огородами, в глубоком овраге, бежала шустрая, холодная речка. Летом мы пропадали в ней с утра до самого вечера, пока губы не становились синими, а кожа не покрывалась гусиными пупырышками.

Вечером, когда уставшее солнце падало за кромку леса, наша мама звала нас домой. На столе дымилась густая манная каша с комочками масла, а вместо магазинного кефира в крынках стояло кислое, тягучее молоко. Все было таким вкусным, напитанным запахом сена и печного дыма, но особенно я помню черный хлеб. Мама отрезала щедрый ломоть, густо посыпала его желтым сахаром-песком, и этот вкус — сладкая карамель, вплавленная в ноздреватый, кисловатый мякиш — казался мне вкуснее любых городских конфет.

Еще у нас была корова. Звали ее Мая, но мы, дети, сразу перекрестили ее в ласковую Маечку. Худенькая, мосластая, с выпирающими ребрами и впалыми боками, она совсем не походила на тех справных, гладких буренок, которых мы видели в соседнем зажиточном селе. Но глаза… У Маечки были такие огромные, влажные, кофейного цвета глаза, такие умнющие и все понимающие, что мы с сестрой, глядя в них, просто не могли удержаться от слез. Нам казалось, что она невыносимо страдает от своей худобы. Мы жалели ее до дрожи.

Все лето мы с сестрой таскали ей охапки самой сочной, молодой травы, выбирая подальше от крапивы. Мы поили ее чистой водичкой из колодца, а я тайком от мамы скармливал ей горбушки того самого хлеба с сахаром. В знак благодарности Маечка своим шершавым, как наждачная бумага, язычком пыталась облизать нам руки и лица. Мы визжали от щекотки и восторга, а она тяжело вздыхала, и в этом вздохе слышалась вся ее коровья нежность.