Объект под наблюдением

Алана Мурр

Объект под наблюдением

Глава 1. Объект наблюдения.

Адам

Папка легла на стол с глухим звуком.

Я посмотрел на неё, не торопясь брать. За окном кабинета серело ноябрьское небо — такое же казённое, как стены в офисе, как люминесцентный свет, как голос Колесникова, который уже секунд сорок что-то объяснял.

— …задержан позавчера, — говорил начальник, расхаживая вдоль стола. — Марк Соловьёв, двадцать восемь лет, предположительно участвовал в транзите документов. Клубок мы разматываем, но там узлы. Возможно, действовал не один.

— Возможно, — повторил я. Не в виде согласия. Просто чтобы Колесников думал, что его слушают.

— Нас интересует его ближайший круг. Одна фигура пока без статуса. — Начальник кивнул на папку. — Вот она.

Я взял досье.

Аделина Крамбер. Двадцать четыре года. Фотография была стандартной — скорее всего, из какой-то социальной сети: девушка смотрела немного мимо объектива, как будто её окликнули в самый неподходящий момент. Светлые длинные волосы, детское лицо, как будто она лет на десять младше. Я скользнул взглядом дальше. Место работы — небольшая редакция, должность средняя. Адрес регистрации совпадал с адресом фактического проживания, что уже говорило кое-что о характере: люди, которым есть что скрывать, обычно не живут там же, где зарегистрированы.

Хотя это ещё ничего не доказывало.

— Давно она знакома с Соловьёвым? — спросил я, не отрывая взгляда от страницы.

— Около шести лет, по нашим данным. Пересечения по соцсетям, несколько совместных мероприятий, общие знакомые. Не любовная история — скорее общий круг. — Колесников остановился у окна, сцепил руки за спиной. — Ничего конкретного на неё нет. Пока.

«Пока» — любимое слово начальника. Оно означало: копай.

Я перелистнул страницу. Биография умещалась в абзац — родилась в Екатеринбурге, переехала в город двенадцать лет назад, родители живы, никаких судимостей, никаких задокументированных поездок за рубеж. Маршруты — работа, дом, несколько кафе в радиусе двух станций метро. Предсказуемая жизнь предсказуемого человека.

Или человека, который умеет быть предсказуемым, когда это нужно.

Профессиональный рефлекс включился сам — без усилия, как переключение передачи. Знакома с задержанным. Шесть лет — достаточно, чтобы знать. Биография чистая — слишком чистая, чтобы не проверить. Обычная жизнь могла быть обычной жизнью, а могла быть витриной. Я не делал выводов. Я просто фиксировал факты.

— Задача, — сказал Колесников, возвращаясь к столу, — стандартная. Наблюдение без контакта. Физический хвост, прослушка в машине — уже установлена, — мониторинг цифрового следа. В её окружении работает наш человек, но не светись рядом с ним. Информация идёт через обычный канал.

— Сроки?

— Месяц. Если ничего не всплывёт — закроем как малозначимый контакт. Если всплывёт — будем разговаривать отдельно.

Я снова посмотрел на фотографию. Девушка на снимке по-прежнему смотрела мимо — куда-то чуть левее кадра, и в этой случайной рассеянности было что-то почти живое, что на секунду резало глаз на фоне казённого текста вокруг.

Я закрыл папку.

— Никакого личного контакта, — повторил Колесников. Не как напоминание — как предупреждение. — Мы не знаем пока, кто она. Ты не знаешь. Наблюдение — и только.

— Я слышал с первого раза. — сообщил я, едва сдерживая раздражение

Начальник посмотрел на меня секунду, потом кивнул.

— Свободен.

Я встал, взял папку. В коридоре было тихо — дальний конец тонул в полутьме, ближний дышал сквозняком из приоткрытой двери курилки. Я шёл к своему кабинету, досье под мышкой, и думал о том, что месяц — стандартный срок, и таких заданий у меня было достаточно, чтобы не считать их.

Уже у своей двери я всё-таки снова открыл папку — одной рукой, на ходу.

Посмотрел на фотографию ещё раз.

Объект как объект.

Я убрал досье в верхний ящик стола и включил компьютер.

***

Монитор мигнул, загружая интерфейс, — и я погрузился в работу.

Четыре окна на экране. Слева — потоки с камер наружного наблюдения: двор её дома на Первомайской, угол улицы перед офисным центром, где она работала, парковка. Справа — технический журнал прослушки: статус активен, запись идёт, буфер заполнен на треть. Я проверил временну́ю метку последнего сигнала, сверился с журналом. Всё чисто. Оборудование работало без моего участия — как и должно.

Я настроил камеры, убедился, что угол обзора перекрывает оба входа в подъезд, и переключился на переписку.

Её мессенджеры открылись в отдельном окне — сухой список диалогов, отсортированных по дате. Я начал с конца: последние три дня после ареста.

Читал методично, без торопливости.

Сообщения были именно такими, какими и должны были быть у человека, которому нечего скрывать. Или у человека, который об этом позаботился. Подруга — некая Катя — писала два раза в первый день, один раз на второй, потом замолчала. Из магазина пришло уведомление о скидке. Коллега уточнял время совещания. Заказ из доставки — отменён. Ещё один — тоже отменён. Она явно никуда не ходила.

Я сделал пометку в рабочем журнале: контакты сократились резко, особенно с подругой — возможно, дистанцирование после огласки задержания. Потом подумал несколько секунд и добавил: или сама ограничила круг намеренно.

Обе версии существовали параллельно — я не торопился выбирать между ними.

Следующее окно — расширенное досье. Образование: экономический факультет, диплом специалиста по PR, потом два года в небольшом агентстве. Переезд в город — двенадцать лет назад, примерно в одно время с Соловьёвым, хотя прямой связи между этим фактом и задержанным в деле не фигурировало. Может быть, совпадение. Может быть — нет. Нынешнее место работы: средних размеров компания, отдел коммуникаций, должность — менеджер проектов. Без повышений за последние два года, без премий сверх стандартных, без корпоративных командировок за рубеж.

Я пролистал список её социальных контактов: несколько коллег, подруга Катя, ещё пара имён, которые встречались редко и нерегулярно. Небольшой круг. Плотный, но небольшой — и значит, каждый человек в нём имел вес. Марк Соловьёв — шесть лет из этого круга. Не мимолётное знакомство.

Либо не знала ничего, либо умеет держать лицо.

Я взвесил оба варианта, как взвешивают предметы в руке — не торопясь, давая каждому варианту шанс. Биография была слишком ровной. Не подозрительно ровной — просто ровной в той мере, которую обычно производит или настоящая обычная жизнь, или тщательная её имитация. Разница на бумаге не видна. Разница видна в деталях, которые ещё не проявились.

Я склонялся ко второму.

Профессиональный рефлекс — не вывод, просто рефлекс. Чистые биографии проверяются дольше, не короче.

За окном в конце коридора что-то хлопнуло — ветер, дверь, — и я поднял взгляд на долю секунды, потом вернулся к экрану. Камера во дворе её дома передавала пустой асфальт, качающуюся от ветра ветку над козырьком подъезда. Движения не было.

Я закрыл вкладку с перепиской, открыл технический журнал прослушки ещё раз — просто убедиться, что буфер пишется корректно. Убедился. Закрыл.

Таких дел у меня было достаточно, чтобы не считать их. Стандартное наблюдение: месяц, цифровой след, физический хвост, прослушка. Если всплывает что-то конкретное — эскалация. Если не всплывает — закрываю папку и перехожу к следующей. Механика была отработана до автоматизма, и именно это в ней ценилось: никаких лишних движений, никаких лишних вопросов.

Я откинулся на спинку кресла.

Кресло привычно скрипнуло — один и тот же звук каждый раз, я давно перестал его замечать. Потолок над рабочим местом был стандартным: плитка, люминесцентный свет, трещина у вентиляционной решётки, которую никто не заделывал уже, кажется, второй год. Я смотрел в эту трещину, не думая — просто давая глазам время отдохнуть от экрана.