Якубов Александрович.

Привет эпохе



скачать книгу бесплатно

В 1976 году, в канун Олимпийских игр в Монреале, меня нежданно-негаданно утвердили заведующим отделом спорта и военно-патриотического воспитания (именно так мудрено и длинно назывался отдел) газеты «Правда Востока». Первым делом беседующий со мной по этому поводу заведующий сектором печати ЦК партии сказал: «Запомни главное. Футбол – партийный вид спорта. Курирует лично, – и он указал пальцем на потолок. – Поэтому за «Пахтакор» отвечаешь персонально».

– За проигрыши тоже отвечаю? – довольно нахально осведомился у партийного функционера.

Тот вздохнул и проворчал: « Ишь ты, племя молодое беспартийное. Говорил я, что не дорос ты еще отделом командовать. Все твой шеф – кому же еще о спорте писать, как не молодому. Ладно, иди. Глядишь, схлопочешь пару выговорешников – образумишься. А не образумишься – образумим».

И отправился я на футбол. А если точнее, то на загородную базу команды «Пахтакор», где, образно говоря, на пятнадцать лет и задержался. Мне довелось много летать с командой, вместе мы и отдыхали, когда возможность представлялась. По поводу «выговорешников» завсектором ЦК просто как в воду глядел: они стали сыпаться на меня как из рога изобилия. В конце-концов я к ним привык, как к чему-то неизменному в своей жизни и попросту перестал обращать внимание. Помню, одно из взысканий схлопотал после матча «Пахтакор» – «Кайрат» в Алма-Ате. Спор этих двух команд был не просто футбольным противоборством. В партийных верхах Узбекистана и Казахстана к исходу поединков двух ведущих команд этих республик относились со столь ревностным вниманием, что порой до гротеска доходило. И вот приехали мы на игру в Алма-Ату. В поездку с командой отправился и тогдашний председатель Госкомспорта Узбекистана, бывший первый секретарь одного из райкомов партии Ташкента, Гулям Пулатович Пулатов. Человек угрюмый и чрезмерно строгий, он любил, когда подчиненные величали его министром спорта. Уже в аэропорту казахской столицы мы все заметили, как резко ухудшилось настроение Пулатова. Он беспокойно озирался, явно кого-то высматривая, потом с силой захлопнул дверцу машины и укатил в гостиницу. Кто-то из делегации прокомментировал: «Ждал, что его в аэропорту председатель Госкомспорта Казахстана Акаев встречать будет, а тот не приехал». Не появился Акаев и во время матча в правительственной ложе стадиона. Игра же для «Пахтакора» была одной из самых трудных и драматичных на моей памяти. Да и не игра это была, по сути, а рубка какая-то. Кайратовцы применили такой жесткий прессинг, какой для тогдашнего советского футбола был вовсе не свойственным. Уже к середине первого тайма двое пахтакоровцев получили столь серьезные травмы, что вынуждены были покинуть поле. Во втором тайме травму получил ведущий ташкентский форвард Володя Федоров, в то время член сборной команды Советского Союза. «Пахтакор» сражался достойно, но в итоге, хотя и с почетным счетом, но проиграл – 2:3.

Автобус увез футболистов в гостиницу, руководители команды и председатель Госкомспорта Пулатов отправились на неизбежный банкет.

Старший тренер команды Вячеслав Дмитриевич Соловьев и второй тренер «Пахтакора» Геннадий Александрович Красницкий хотели было отказаться, но угрюмый шеф настоял. Когда официанты наполнили рюмки, Пулатов, немигающим взглядом глядя в никуда, но обращаясь явно к тренерам «Пахтакора», тихо, но отчетливо процедил сквозь зубы: «Чем водку здесь пить, лучше бы учили своих разгильдяев играть, как следует». И прежде независимый в своих взглядах и поступках, Соловьев поднялся, демонстративно отодвинул наполненную рюмку и, взглянув прямо в глаза Пулатову, сказал: «Я еду в команду. Мне здесь делать нечего». В полной тишине он покидал зал, но, когда уже дошел до порога, поднялся и Геннадий Красницкий: «Ну, в таком случае и мне здесь делать нечего».

Соловьев и Красницкий работали с командой уже не первый год. Когда-то сам блестящий футболист, Вячеслав Дмитриевич охотно делился своим богатым опытом с Красницким. Гена, в бытность свою центральным нападающим «Пахтакора» был в Узбекистане всеобщим кумиром. О его мощнейшем ударе ходили легенды. Отправившись в составе сборной Советского Союза в турне по Южной Америке, Красницкий сделал эти легенды явью. В одном из матчей в Рио-де-Жанейро он, пробил по воротам с такой огромной силой, что мяч, прорвав сетку, вылетел насквозь.

С Геной Красницким нас связывала многолетняя дружба, со старшим тренером «Пахтакора» Соловьевым отношения складывались тоже самым лучшим образом. Одним словом, я не захотел оставаться на том банкете и последовал за друзьями. Настиг их, когда они уже садились в такси. Гена уселся впереди, я – на заднем сиденье, рядом с Вячеславом Дмитриевичем. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как взбешен, обычно скупой на эмоции, Соловьев. «Так и до инфаркта недалеко», подумалось мне и я обратился к водителю.

– Шеф, водка есть?

– Таксист поколебался, но все же ответил утвердительно.

– Вячеслав Дмитриевич, скажите, только честно, вы когда-нибудь в такси пили?

Соловьев, погруженный в свои невеселые мысли, даже не сразу вопрос понял.

– Что, в такси? В Каком такси? Ах, в такси. Нет, не доводилось до сих пор. В самолете случалось, в поездах и на теплоходе – тоже, а вот в такси – ни разу.

– Ну, когда-то же надо ликвидировать этот пробел, – заявил я таким озабоченным тоном, словно сейчас не было задачи важнее.

Бутылку мы опорожнили в машине, потом потребовалось еще, дабы излить друг другу души. Утром в самолет наша троица прибыла последней, да еще и весьма помятой после бессонной ночи. По пути в Ташкент, правда, подремали, но когда приземлились, Соловьев сказал мне хмуро:

– В таком виде я перед болельщиками не появлюсь. Чего делать-то.

Я знал, что команду в аэропорту непременно встречает целая толпа болельщиков и понимал, что тренеру сейчас и впрямь на глаза лучше не показываться. Проведя все детство в районе аэропорта, я знал тут каждую лазейку и мне не представило ни малейшего труда вывести Вячеслава Дмитриевича так, что его никто и не заметил. Понятное дело, что моя выходка без внимания высокого руководства не осталась. Формулировка о взыскании была несколько расплывчатой, но сути не меняла: «За нарушение дисциплинарного режима во время проведения матча команд высшей лиги и умышленный срыв встречи болельщиков с тренерами команды объявить выговор…»

Соловьев после окончания того сезона вернулся в Москву, а вскоре произошла трагедия, по сути дела поставившая точку на спортивной биографии футбольной команды «Пахтакор».

Это произошло 11 августа 1979 года. В 13 часов 35 минут 38 секунд на высоте 8400 метров в точке пересечения: 48 градусов 33 минуты северной широты и

38 градусов 40 минут восточной долготы, по ошибке диспетчеров, в небе над Днепродзержинском разбились два самолета, следующие рейсом «Ташкент-Гурьев-Донецк-Минск» и рейсом «Челябинск-Кишинев». Погибло 178 человек. В том числе и 17 членов команды «Пахтакор».

Накануне мы праздновали день рождения массажиста команды Анатолия Дворникова. Понятно, что ни о каком празднике на базе «Пахтакора» и речи быть не могло. Футболисты тепло поздравили Толю, а праздновать несколько человек, из тех, кому завтра не надо было выходить на поле, отправились на квартиру моего ныне покойного отца – в то время папа жил от базы «Пахтакора» буквально в пятистах метров. Как и все болельщики, пахтакоровцев он обожал, к многочисленным друзьям и пирушкам своего беспутного сына относился давно уже лояльно, сам иногда не прочь был посидеть с молодежью и потому свою квартиру в наше распоряжение предоставил охотно. На минский рейс, улетавший на рассвете, мы опоздали всего на несколько минут, нам даже в мониторе показали, как трап от самолета откатили. Но начальник аэропорта «Ташкент» пошел незадачливым пассажирам навстречу и отправил нас через час в Киев. Из аэропорта «Борисполь» мы без особых проблем добрались до Минска и только тут узнали, что команды до сих пор нет. Тревоги, по правде сказать, у нас поначалу не возникало – уж больно ребята довольны были, что не заметят их опоздания. Но на следующий день всю нашу группу пригласили в Госкомспорт Белоруссии, где зампред комитета сначала бормотал что-то невнятное про погодные условия, потом, решившись, заявил твердо: «Случилось непоправимое. Самолет разбился. Вся команда погибла». Я не смогу передать бумаге те чувства, которые владели нами в тот момент и потому прошу от этих подробностей меня уволить.

Скажу лишь одно. По просьбе белорусских руководителей мне пришлось выполнить весьма тягостную, но необходимую миссию – написать для минских СМИ траурное сообщение о гибели любимой команды. Как и всякое официальное сообщение было оно кратким и даже простой фразы «прощайте, друзья» я в том сообщении позволить себе не мог.

…С Геной Красницким ( он тогда уже в спорткомитете профсоюзов работал) сдружились мы с той поры еще больше. Хотя я с «Пахтакором» больше на игры не летал , командировок у меня становилось все больше и больше, да и Гена на месте не сидел, так что виделись мы не часто. Отчетливо запомнилась мне последняя с ним встреча. Заболев двусторонним воспалением легких, я валялся в реанимации, когда поздним вечером в палату заглянул Гена. Мне говорить-то тогда было больно, а смеяться я и вовсе не мог. Из моей груди лишь вырвалось какое-то хлюпанье, когда я увидел огромного Красницкого в нелепом, казавшемся на нем детским, белом халатике, который он сумел накинуть лишь на одно могучее свое плечо. Позднему визиту друга я не удивился – для Красницкого в Ташкенте закрытых дверей не было. Гена пробыл у меня с полчаса, не меньше, потом неуклюже выставил на тумбочку возле кровати бутылку водки и на мой протестующий жест ответил:

– Да знаю я, знаю, что тебе нельзя. Я и сам сейчас ни-ни. Но ты бутылочку-то припрячь. А вот когда выздоровеешь, вот тогда мы ее с тобой вдвоем, как говорится, за здоровье».

Не пришлось нам вместе распить ту заветную бутылочку. Выписавшись из больницы, я, буквально через несколько дней, выпил горькую чарку на поминках по легендарному футболисту и прекрасному человеку Геннадию Красницкому.

Гена погиб глупой, нелепой смертью, если вообще о смерти можно так говорить. Он поехал инспектором на один из футбольных матчей каких-то переферийных команд. В задачи инспектора матча входит, как известно, оценка действий судейской бригады. Судьи были явно пристрастны, гостей, как говорят футболисты, засвистели, беспомощных хозяев поля вытащили к победе за счет неправедно назначенного пенальти. Поднявшись на второй этаж маленькой районной гостинички, инспектор пригласил судей к себе в номер и огласил им оценку по пятибалльной, как и положено системе. Естественно они получили «двойку».

– Все путем, Саныч, – спокойно отреагировал за всех своих коллег рефери. – Мы сделали свое дело, ты – свое. Никаких обид. Пойдем, поужинаем, поляна уже накрыта.

– Ладно, я сейчас, – ответил Красницкий.

Он взял со стола бутылку минералки, пошарил глазами в поисках открывашки, потом открыл бутылку при помощи обручального кольца и сделал несколько крупных глотков. После этого вышел на балкон, постоял несколько секунд и… «ласточкой» бросился вниз, на блестящий от недавно прошедшего дождя асфальт.

…На внутреннем чемпионате Узбекистана, слышал я, играет сейчас команда «Пахтакор». Может быть, это хорошая команда, я, честно сказать, не знаю, да, по правде, пусть простят меня футболисты, и не интересуюсь. Ведь это давно уже не та, молодости нашей, команда «Пахтакор».


ЧЕРНОБЫЛЬСКИЙ ПОЦЕЛУЙ


Где-то на «Большой земле» проходили кинофестивали, вовсю цвела сирень, игрались весенние свадьбы, а в полупустом самолете, летевшем в Киев, царило хмуро-напряженное молчание: в ночь с 26 на 27 апреля 1986 года люди летели в неизвестность.

История моей чернобыльской командировки была обыденной и ничего героического в себе не таила.

В начале 1986 года мне выпала редкая для начинающего киносценариста удача – я получил невиданный заказ от главного пожарного управления МВД СССР. В договоре было сказано, что кинодокументалист такой-то обязуется в течение года собрать материал и написать полнометражного документального фильма о стихийных пожарах, возникающих на территории СССР, и их ликвидации. Управления пожарной охраны, в свою очередь, обязалось беспрепятственно командировать меня на территории возникновения и ликвидации пожаров, а также обеспечить на месте всеми разрешительными документами, дающими доступ к местам стихийных бедствий. Вечером 26 апреля по служебной информации, поступившей в редакции, я узнал, что в поселке Чернобыль вспыхнул пожар на электростанции ( никакая АЭС в сообщении даже не упоминалась), помчался в аэропорт и как раз успел на ночной киевский рейс. В аэропорту Борисполь меня поразила безлюдность и то, что, несмотря на дождь, площадь перед аэровокзалом обильно поливали водой не меньше двадцати машин. После бессонной ночи в самолете пить хотелось нестерпимо, я подошел к автоматам газ-воды, сразу в три из них забросил по копейке и стал один за другим осушать стаканы. В этот-то момент подошел ко мне дворник: «Ты зачем воду пьешь из автомата? Нельзя ведь». «А что, козленочком стану?», – легкомысленно проворчал я. Дворник с досады сплюнул и пошел прочь. На такси добрался я до Киевского обкома и партии, чтобы доложиться о прибытии, получить гостиничную бронь и необходимые пропуска. После недолгих переговоров из бюро пропусков, меня принял секретарь обкома Григорий Исаевич Малоокий. Его первый вопрос меня поистине обескуражил: «Ну, за каким бисом ты сюда примчался?» Я принялся обстоятельно рассказывать ему о договоре с управлением пожарной охраны, постоянно делая акцент, что фильм выйдет на всесоюзный экран, наивно полагая, что уж это обстоятельство точно должно расположить ко мне местного партийного функционера. Но Григорий Исаевич лишь болезненно скривился, выслушав мою пламенную речь.

– На пожар, говоришь, приехал? – А на какой пожар, хоть знаешь?»

– Так ведь в служебке сказано: пожар на электростанции.

– А-том– ной, атомной электростанции!, – вскричал Малоокий, – но, мгновенно успокоившись, добавил. – Ладно, вот что. Из Киева сейчас выбраться невозможно. В первую очередь отправляем женщин с детьми. Но тебе я помогу, раздобуду билет и мотай-ка ты, друг ситный отсюда поскорее.

Что на меня нашло, не знаю, но я упрямо и твердо заявил: «Я никуда не поеду. Раз приехал – буду собирать материал. Действие моего договора в связи с вашим пожаром никто не приостановил, так что я у вас прошу только пропуск в этот самый поселок и помочь мне с гостиницей. Я уже взрослый человек и сам решу, рисковать мне своим здоровьем, или не рисковать.

– Ну, раз так, то пошли, – неожиданно легко согласился секретарь обкома и повел меня в Бокову дверь, где располагалась у него, как и всех крупных чиновников того времени так называемая комната отдыха.

Из небольшого сейфа Григорий Исаевич достал пухлую папку и, листая бумаги, стал рассказывать. Он поведал, что много лет назад, когда Чернобыльская АЭС еще только проектировалась, руководство Украины пыталось резко возражать против строительства атомной станции в устье Днепра, да к тому же в таком густонаселенном районе. В союзные организации, включая ЦК партии и Совмин были отправлены тысячи экспертиз воды и почвы, заключения ученых и инженеров, строителей и экологов. Кончилось тем, что строптивым радетелям за чистоту украинской земли надрали их непокорные чубы, и не слушая никаких возражений, начали строить на правом берегу никому доселе неизвестной речушки Припять атомную электростанцию. Находящийся поблизости, весь утонувший в зеленых садах, поселок Чернобыль решили не трогать, а в километре от будущей АЭС возвели суперсовременный городок, которому без лишних затей дали название «Припять».

По словам Григория Исаевича АЭС была построена с чудовищными технологическими нарушениями, потому что каждый энергоблок нужно было заканчивать к какому-нибудь очередному советскому юбилею, либо партийному съезду. И попробуй не отрапортуй. После окончательного завершения строительства была предпринята еще одна попытка – законсервировать станцию для устранения технических недостатков и дабы предотвратить неизбежную, как понимали специалисты, трагедию. Но им вновь объяснили, насколько стране необходим мирный атом, обвинили в попытке саботажа и Чернобыльская АЭС встала в строй прочих атомных уродцев.

– В прошлом году, – продолжал свой рассказ Малоокий, – мы проверили уровень радиации в сельхозпродукции. Он оказался повышенным. Снова стали бомбить документами центр, но на нас уже просто не обращали внимания. Мы понимали, что произойдет трагедия, не знали только, когда гром грянет. Вот вчера и грянул. Загорелась крыша энергоблока, уровень радиации зашкалил. Ребята-пожарные все отправлены в госпиталь. Несколько часов назад созванивался с Москвой, врачи ничего толком не говорят, но по их тону понял, что шансов выжить у пожарных не много. Сообщать о трагедии нам категорически запретили. На носу Первомай, потом День победы, да к тому же через Киев должна проходить международная велогонка. Короче, делаем вид, что был обычный пожар на обычной электростанции. А тут от радиации скоро люди умирать начнут. Так что, может, все-таки уедешь? – неожиданно повернул разговор секретарь обкома.

– Нет, теперь уж точно не уеду, – твердил я свое.

– Ну, гляди, – согласился Григорий Исаевич и одобрительно добавил. – Я и не знал, что ваш брат-журналист таким настырным может быть.

Утром возле подъезда гостиницы «Центральная», куда меня определили на жительство, стояла машина. Капитан Николай Коваленко из политотдела областного управления пожарной охраны сообщил унылым тоном, что ему приказано доставить меня на КПП Иванково и там ждать дальнейших распоряжений.

– А в Чернобыль мы сегодня попадем? – спросил я его нетерпеливо.

– Если не повезет, то попадем, – уныло ответил Коваленко. Пока что в тюрьму поедем, киевскую «крытку», как ее зэки называют.

– В тюрьму-то зачем?!

– Не боись, -успокоил капитан. – Ночью штаб заседал, принято решение, что в зону пожара в своей одежде никого не пускали. А спецкостюмы обещали только через неделю подвезти. Ну, вот и решили всех командировочных в киевской «крытке» переодевать в зэковские робы, чтобы, значит, выбрасывать не жалко было. Так что поехали, переодеваться будем.

Но с переодеванием поначалу произошла заминка. Начальник склада, ветеран войны, уехал на похороны своего однополчанина, ключ впопыхах захватил с собой, так что попасть в хранилище одежды не удалось. На вопрос, долго ли ждать кладовщика, сотрудник тюремной администрации оптимистически ответил, что, возможно, и долго. Мол, похороны, потом наверняка поминки, глядишь, к вечеру и вернется. Впрочем, тут же выход был и найден. Из какой-то камеры извлекли подследственного вора-форточника, он через окошко под потолком проник на склад, открыл изнутри английский замок и нам был выдан полный набор – брюки с курткой и кепкой, белье, носки и ботинки. Свою одежду мы упаковали в специально выданные толстенные целлофановые пакеты, которые на специальной машинке заклеили.

Эта процедура повторялась в последствии ежедневно и неукоснительно. Выезжая из так называемой «черной зоне» мы на КПП «Иванково», что в десяти километров от АЭС, переодевались в свое цивильное и возвращались в Киев. Но как-то раз, на выезде из Чернобыля, нас остановил патруль и велел следовать в санитарный пункт. Там у нас с Николаем забрали дозиметры, часа два с половиной что-то там проверяли. Потом сообщили, что был недавно очередной выброс, но нам повезло, дозу мы схватили пустяковую. Сделали соответствующую запись в «Карточке доз радиоактивного облучения», вручили по бутылке красного вина и посоветовали по прибытии в Киев немедленно принять горячий душ, так как на санпункте горячей воды сегодня нет, как, собственно, не было вчера и не предвидется завтра. Мой неизменный сопровождающий Николай пытался по поводу экстремального случая разжиться спиртяшкой пытался, но майор медслужбы хмуро ему заявил, что спирт снимает стресс, а красное вино – радиацию. После этого он порылся в каких-то коробках, выудил оттуда два коричневых пузырька с плотно притертыми резиновыми пробками и без наклеек и еще раз предупредил: Сначала вино, а потом уж, если не свалитесь, можете и этого хлебнуть».

Через КПП мы промчались с ветерком, единодушно решив, что с профилактикой затягивать нельзя, а зэковскую робу можно и дома скинуть. Коля оставил меня возле гостиницы и я направился к освещенному подъезду, где, несмотря на поздний уже час, дежурил неизменный швейцар в расшитой золотыми галунами ливрее. Он преградил мне дорогу и потребовал: «Пропуск». Я показал ему целлофановый пакет с одеждой и стал объяснять, что все мои документы, в том числе и визитная карточка гостиницы «Центральная», находятся внутри, но швейцар был непреклонен и твердил одно-единственное «Пропуск».

– Да я уже двенадцать Дей как здесь живу.

– Знаю, – подтвердил швейцар, – в 312-м номере.

– Ну так?..

– Пропуск.

– Ты же видишь, я из Чернобыля приехал, мне в душ побыстрее надо.

– Вижу, что из Чернобыля, в таких шматах только из Чернобыля приезжают. Пропуск.

– Ну, хорошо, отец, дай мне тогда бритвочку какую-нибудь или нож, там, перочинный, а то как же я пакет открою, – попросил я его.

– Не имею права пост покидать, – оставался неумолимым швейцар.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25