Второй портрет Дориана

Aisha Collins

Второй портрет Дориана

Глава 1

ГЛАВА 1

Оксфорд в начале сентября не просто оживает — он возвращает себе право на существование. За долгое лето древний город успевает устать от собственной пустоты, и теперь с каждым прибывающим поездом на перрон выплескивается пестрая, шумная жизнь: чемоданы, велосипедные звонки, пылкие объятия и прерывистые возгласы. В этом вокзальном гуле слышится не столько чистая радость встречи, сколько смутное, горячечное нетерпение: юность всегда спешит превратить свое настоящее в историю.

В воздухе витает особый, пьянящий аромат оксфордского сентября — пряный запах типографской краски свежеотпечатанных расписаний, смешанный со слегка влажным духом шерстяных академических мантий, только что извлеченных из старинных сундуков. У всех въезжающих — от первокурсника до убеленного сединами профессора — читается в глазах легкая, почти неосознаваемая тревога. Каждый возвращается слегка чужим самому себе: каникулы, стажировки, дальние страны и тайные страсти успели оставить на душах незаметные изломы. Никто еще не знает, каким окажется сосед по лестничной клетке, не видевший тебя три месяца, и сможет ли он разглядеть в твоем взгляде то, о чем ты поклялся молчать.

Существуют города, которые великодушно прощают человеку его внутренние перемены; Оксфорд же обладает жестокой памятью — он аккуратно фиксирует их в своих известняковых фолиантах.

У массивных ворот колледжа Святой Магдалины, чуть в стороне от общей суеты, стоял молодой человек. В его неподвижности не было ожидания просителя — скорее, то благородное, демонстративное спокойствие, с которым породистые кони выдерживают шум базарной площади. Он стоял так, словно сам мир был обязан подстраиваться под его паузы, а не наоборот. Высокий, тонкий в талии, с пепельными волосами, спускавшимися на безупречно чистый лоб, он подставлял лицо ласковому сентябрьскому солнцу с легким оттенком пресыщения. Старая английская кровь проглядывала в нем во всем: в развороте длинных плеч, в небрежной линии подбородка и в той особой, едва заметной дистанции, которую он автоматически удерживал между собой и остальным человечеством.

Проходившие мимо девушки задерживали на нем взгляд дольше, чем того требовали приличия. Марк Клаудфилд не замечал этого. Не из жеманной скромности и не из надменного высокомерия: чужое любопытство никогда не казалось ему событием, достойным мыслительного усилия. На первый взгляд он мог показаться человеком абсолютно холодным — под стать древним плитам Магдален-колледжа. Но если бы какой-нибудь внимательный наблюдатель устремил на него пристальный взор, он заметил бы, как напряжена жилка на его виске, как лихорадочно блестят его серые глаза и с каким скрытым, мучительным беспокойством он раз за разом опускает взгляд на циферблат старинных золотых часов.

Марк ждал. А жгучее ожидание — это то самое чувство, которое разрушает аристократическую броню быстрее любого открытого признания. Люди его круга привыкли получать желаемое по первому требованию. И всё же сейчас он совершал ежедневный, незаметный для света подвиг: прятал за ледяной полуулыбкой то иссушающее чувство, которое поэты называют любовью, а моралисты — губительной страстью.

Наконец на подъездной аллее показался знакомый черный «бентли». В эту секунду в груди Марка оборвалось что-то важное, провалилось в сладкую бездну. Сердце заколотилось с такой бесстыдной, юношеской силой, что ему стало физически неловко перед самим собой.

Тяжелый автомобиль мягко замер у ворот. Водитель — араб средних лет с вышколенной, бесстрастной мимикой — мгновенно обогнул капот и распахнул заднюю дверцу.

И из тени салона ступила она — Марицца.

Она предстала перед Оксфордом в своем любимом, почти ритуальном голубом цвете: голубые туфли на тонких высочайших каблуках, безупречно скроенные брюки и легкий джемпер небесного оттенка. Подобный монохром свидетельствовал не об отсутствии фантазии, а о той высшей форме женской уверенности, когда одежда становится лишь рамой для портрета. Единственной дерзкой, почти вызывающей деталью был изящный розовый фламинго, вышитый шелком на левой стороне груди — крошечный акцент, который не позволял принять эту небесную лазурь за монашеское смирение. Огромные темные очки скрывали ее глаза, придавая обличью тунисской аристократки скульптурную, царственную неприступность.

Она поравнялась с Марком и, не задерживая шага, прошла мимо. В ее движении не было даже тени узнавания. Для любого постороннего наблюдателя это выглядело бы как обыкновенная светская дерзость. Но Марк — слишком хорошо знавший природу ее гордости — уловил тончайший аромат ее духов и понял: в этом демонстративном ледяном игнорировании было заключено больше искушения и тонкого расчета, чем в самом пылком любовном признании.

Он провожал взглядом ее удаляющуюся фигуру, чувствуя, как внутри закипает темная смесь обиды, восторга и мужского упрямства. Выждав ровно столько секунд, сколько требовал этикет, Марк двинулся следом — в прохладную глубину филологического корпуса.

В просторном холле факультета царило привычное оживление. Студенты обменивались летними сплетнями, а со стен на них строгими, выцветшими глазами смотрели портреты давних выпускников, словно напоминавшие каждому входящему о бренности человеческих страстей.

Марицца стояла у доски объявлений спиной к залу. Ее прямая осанка казалась воплощением непокорности. Марк остановился в двух шагах справа от нее, устремив взгляд на расписание лекций, чтобы со стороны они казались двумя незнакомыми студентами, случайно оказавшимися рядом.

— À ce qu’il paraît, les rumeurs ne mentent pas, — тихо произнесла Марицца по-французски, не поворачивая головы. — Un aristocrate anglais s’est changé en statue en attendant sa princesse. («Говорят, городской слух не лжёт: один английский аристократ превратился в изваяние в ожидании своей принцессы»).

Марк слегка наклонил голову, чувствуя, как волна жаркого сухого воздуха принесла к нему запах ее кожи.

— Il faut croire que la princesse, dans sa résidence tunisienne, a trop regardé de films sur Hachiko, — отозвался он на том же безупречном французском. («Видимо, принцесса в своей тунисской резиденции насмотрелась фильмов про Хатико»).

Марицца чуть поджала губы — едва заметный микрожест, выдавший, что колкость попала в цель.

— Tu veux dire que je ne t’ai pas manqué ? — прошептала она с бархатной интонацией. («Хочешь сказать, что не скучал по мне?»).

— Pas du tout, ma princesse. Pas le moins du monde, — Марк засунул руки в карманы брюк, пытаясь придать своей фигуре вид крайней непринужденности. («Нисколько, моя принцесса. Ни в малейшей степени»). — Лето у меня выдалось настолько упоительным и пестрым, что я едва не забыл собственный титул. Не то что твое имя.

И он пустился в импровизированную тираду — изящную, изобилующую фальшивыми подробностями лживую повесть о своем лете. Он говорил о Лазурном Береге, об огнях Лас-Вегаса, о череде безымянных блондинок и брюнеток, с которыми якобы коротал длинные августовские ночи. Это была типично мужская, глупая и мстительная ложь, рожденная уязвленным самолюбием. На самом же деле за эти три месяца он не прикоснулся ни к одной женщине: образ Мариццы выжег в его воображении всё остальное целиком и беспощадно.

Марицца слушала его с выражением глубокого, почти сочувственного внимания. Она была слишком умна и слишком женщиной, чтобы не понимать: чем пространнее и красочнее мужчина описывает свои победы, тем более глубокой раной истекает его собственное одиночество.

Когда Марк наконец исчерпал свой лживый пыл и умолк, Марицца сделала шаг в его сторону. Они оказались так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать торжествующую улыбку, она опустила левую руку вниз. Под прикрытием широкого рукава своего джемпера и тени от доски объявлений ее пальцы с невыносимой, томительной лаской скользнули по его бедру и сжали ткань брюк в самом опасном, уязвимом месте.

— Je suis tellement ravie pour le petit Marcus, — тишайше выдохнула она по-французски ему в самое ухо, — qui a eu des vacances si animées. («Я так рада за маленького Маркуса, у которого были такие насыщенные каникулы»).

Удар был нанесен мастерски. Его тело, истосковавшееся по ней за долгие недели разлуки, ответило на это прикосновение мгновенным, безудержным порывом, абсолютно растоптав всю его изысканную ложь о Лас-Вегасе и французских курортах. Дыхание Марка пресеклось. Он сжал челюсти так, что желваки натянули кожу. Марицца медленно отняла руку, одарив его взглядом полной и безоговорочной победы.

— Tu me le payeras, petite sorcière, — процедил Марк сквозь зубы по-французски, и в его низком голосе угроза сплелась с темным обетом. («Ты мне за это ответишь, ведьмочка»).

— Avec plaisir, mon barbare, — безмятежно откликнулась она, не отступая ни на сантиметр. («С удовольствием, мой варвар»).

Марк развернулся резко, едва не задев плечом проходящего мимо первокурсника, и бросил через плечо только одно слово:

— Suis-moi. («Следуй за мной»).

Он шагал по коридорам факультета, чувствуя, как кровь стучит в висках тяжелыми, молотообразными ударами. Марицца шла позади — нарочито неспешно, растягивая его мучение, наслаждаясь тем, как жестоко обходится ему каждый метр этого публичного пространства.

Лихорадочный поиск пустого помещения превратился для Марка в настоящую пытку. Первая дверь оказалась заперта; за второй пробирался к кафедре старый профессор логики; в третьей аудитории шумная группа студентов разбирала методички. С каждым шагом его сдержанность таяла. Рассудок, которым он так гордился, уступал место чистой, первобытной физиологии желания.

Наконец в самом конце дальнего, полутемного коридора его рука нащупала поддавшуюся дверную ручку.

Это был маленький, ещё не обжитый кабинет, пропитанный запахом свежей краски, сухой бумаги и пыли. Вдоль стен стояли нераспакованные картонные коробки и составленная друг на друга мебель, ждавшая своего хозяина. Сюда сквозь высокое окно пробивался лишь один узкий, золотистый луч сентябрьского солнца, в котором кружились мошки.

Марк увлек Мариццу внутрь и с глухим стуком захлопнул тяжелую дубовую дверь, отсекая весь внешний мир — с его Оксфордом, правилами, моралью и преданиями предков.

Они оказались в тесном, полутемном пространстве. Первым же импульсивным движением Марк сорвал с ее лица темные очки и бросил их куда-то на стопку коробок. Ему жизненно необходимо было увидеть ее глаза — увидеть в них отсвет того же безумия, которое сжигало его изнутри.

Марицца стояла перед ним, слегка закинув голову. В ее темных, как восточная ночь, зрачках не было страха — лишь гордый, царственный вызов.

— Et les blondes, M. Cloudfield ? — шепнула она с дразнящей грацией. («А как же блондинки, мистер Клаудфилд?»).

— Замолчи, — выдохнул Марк. — Я ненавижу тебя. Ни одного письма. Ни одного звонка. Три месяца полной неизвестности... Я чуть не сошел с ума в своем имении.

— Tu connais les règles de la demeure Mansour, — ее голос звучал ровно, но в нем проскользнула едва заметная дрожь от его близости. — Pas de téléphone, pas d’Internet. Seules les prières et le tissage des tapis. («Ты знаешь правила особняка Мансур: никакого телефона, никакого интернета. Только молитвы и тканьё ковров»).

— Et les prétendants que ton père te présente chaque vendredi ? — процедил он с затаенной яростью, нависая над ней. («И женихи, которых твой отец приводит каждую пятницу?»).

Марицца медленно перевела дыхание, чувствуя, как его горячая грудь касается ее плеч.

— Oui. Les prières, les tapis et les prétendants du vendredi. («Да. Молитвы, ковры и женихи по пятницам»).

Это спокойное подтверждение стало последней каплей, разорвавшей плотину его самоконтроля. Марк подхватил ее под бедра и одним движением усадил на край массивного дубового стола, заваленного неразобранными папками и книгами. Несколько папок с глухим шумом посыпались на пол, но никто из них этого не заметил.

Его губы въелись в ее губы с беспощадной, долго копившейся жаждой. Это не был поцелуй нежного воссоединения — это была схватка двух эгоистичных, страстных натур. Марицца ответила ему с тем же неистовством: ее тонкие пальцы с ухоженными ногтями впились в его пепельные волосы, притягивая его еще ближе, словно она пыталась растворить его в себе.

Запах ее духов — сложный, пряный ковер из жасмина, амбры и тунисской розы — заполнял прохладную комнату, вытесняя запах свежей краски. Марк запустил руки под ее голубой джемпер. Его ладони, горячие и чуть дрожащие, накрыли тонкие, трепещущие ребра, поднялись выше, ощущая сумасшедший ритм ее сердца. Кожа Мариццы была атласной, прохладной и невообразимо откликалась на его прикосновение — вдоль ее позвоночника пробежала мелкая, сладкая дрожь.

Он тянул джемпер вверх, и Марицца послушно, со стоном, выпростала руки, позволяя сбросить одежду на пол. Она осталась перед ним в одном тончайшем шелковом белье, и в полумраке кабинета ее тело казалось выточенным из теплого тунисского мрамора. Вышитый розовый фламинго валялся теперь где-то в пыли у ног Марка.

— Марк... — впервые за весь день ее голос потерял всю свою надменность, став прерывистым, молящим и беспомощным.

Он опустился поцелуями к ее шее, нащупал губами пульсирующую жилку под челюстью, затем двинулся ниже — к ключице, оставляя на нежной коже влажные, горячие следы. Марицца запрокинула голову, выгибаясь ему навстречу. Ее пальцы судорожно сжимали ткань его пиджака, сминая дорогой кашемир. Она прошептала что-то на своем родном арабском языке — нежное, темное слово, смысл которого он не понимал, но значение которого ощущал каждой клеткой своего тела.

Марк расстегнул пуговицы своего пиджака и сбросил его на стол. Их тела соприкоснулись через тонкую ткань его рубашки. Чувство физического обладания этой женщиной — недоступной, гордой принцессой, перед которой трепетали восточные женихи, — пьянило его сильнее любого оксфордского вина. Он гладил ее бедра, поднимаясь выше, нащупал застежку брюк и расстегнул ее. Марицца чуть приподняла бедра, помогая ему сдвинуть ткань.

Каждое движение было наполнено густой, неторопливой эротикой накопившегося голода. Марк ласкал ее живот, слушая ее прерывистое, почти детское всхлипывание, когда его губы касались ложбинки между ее грудей. В этом кабинете не осталось ни времени, ни морали, ни мыслей о будущем — только чистое, ослепительное настоящее, где существовали лишь движение их тел, жадный шепот и нарастающий, всепоглощающий гул страсти.

Когда Марк, окончательно потеряв голову от запаха ее кожи и близости развязки, потянулся к собственному ремню, а Марицца подалась вперед, готовясь принять его всем своим трепещущим существом, —

Из густой, непроглядной тени в дальнем углу кабинета раздалось сухое, отчетливое:

— Кхм-кхм.

Звук этот подействовал как ушат ледяной воды, вылитый на раскаленный металл.

Марк инстинктивно, мгновенным движением закрыл собой Мариццу, заслонив ее обнаженную грудь своей спиной. В этом жестком, защитном жесте не осталось и следа от романтической расслабленности — включился чистый инстинкт самца, защищающего свою женщину.

В глубине кабинета, за высокими баррикадами из картонных коробок и сломанных пюпитров, шевельнулся темный силуэт. Человек, доселе невидимый, с тихим хлопком закрыл толстый том в кожаном переплете и с ленивым изяществом положил его на подоконник.

— Весь Дантов ад со всеми его девятью кругами — сущая идиллия по сравнению с тем, что творится в кабинетах Магдален-колледжа, — произнес голос. Он звучал скучающе, бархатно и безупречно-породисто — так говорят люди, для которых чужие тайны являются не откровением, а лишь скучной разновидностью энтомологии.

Марк тяжело дышал, пытаясь выровнять сбившийся пульс. Спиной он ощущал, как Марицца судорожно натягивает джемпер и как безудержно, панически дрожат ее руки.

— Сударь, — голос Марка зазвенел от напряженного, стального гнева, за которым скрывался животный страх разоблачения. — Чтение в полной темноте — весьма сомнительная привычка. А подглядывание за чужими слабостями — и подавно.

Силуэт у окна слегка наклонил голову. В полумраке блеснули стеклышки очков или перстень на руке.

— Молодой человек, — отозвался незнакомец с убийственной, артистичной невозмутимостью, — сейчас решительно не в ваших интересах читать мне лекции о приличиях. Вы находитесь в преподавательском кабинете, а не в публичном доме.

Марицца сзади тихо коснулась пальцами пиджака Марка. Ее пальцы были ледяными. Марк знал, о чем она думает: если хотя бы одна строчка об этом инциденте попадет в Тунис, к ее отцу — ее жизнь будет сломана в то же утро. Ее увезут из Англии первым же рейсом и навечно запрут за высокими стенами семейного особняка.

Марк нащупал на столе свой пиджак, повернулся и мягко набросил его на плечи Мариццы, скрывая ее растрепанный вид. В этом жестком, лишенном сентиментальности действии проявилась вся его мужская зрелость: спасение ее чести стало единственной задачей.

Он заставил себя сделать глубокий вдох, изгоняя из голоса дрожь и возвращая ему привычную аристократическую сухость.

— Принесите мои извинения за помеху вашему Данте, — произнес Марк, глядя в темноту угла. — И смею надеяться, что джентльменское благородство воспрепятствует вам сделать это происшествие предметом университетских сплетен.

Силуэт ничего не ответил. Он лишь снова взял книгу с подоконника и откинулся на спинку кресла, демонстрируя полную утрату интереса к присутствующим. Это молчание было страшнее любого ответа: оно не содержало обетов, но оставляло за незнакомцем право на абсолютную власть над их судьбами.

Марк взял Мариццу за локоть, подтолкнул ее к выходу и, пропустив вперед, вышел сам. На пороге он на секунду замер, проглотил сочное немецкое проклятие и мягко, с почти благоговейной осторожностью притворил за собой тяжелую дубовую дверь.