Dualitatem. Свой среди чужих

Адебиус Риса

Dualitatem. Свой среди чужих

Предисловие

[Раз, раз… эта штука работает?]

Если вы это слышите, значит вы стали частью истории, в которую мало кто поверит. История не может жить без слушателей, и я прошу, возьмите на себя эту непростую ношу. Ведь покуда есть те, кто обо мне знает – значит я живу. И живут те, кто был мне близок.

Меня зовут Ульяна. И это моя история, которая совсем не выдумана. Ведь если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого нет, правда?

Позвольте вам доказать, что магия куда ближе, чем вы могли бы подумать.

Ульяна. Одиночество в толпе

Утро началось не с петухов, а с противно кричащего будильника. Ульяна давно для себя поняла, что чем дальше стоят часы и чем ужаснее звук, тем выше вероятность, то она все-таки встанет с кровати до того, как в ее вагончик заявится с криками высокое начальство "где черти ее носят".

На второй минуте трезвона в будильник полетела подушка. Орать он не перестал и теперь продолжал свою очень ответственную работу с пола.

"Лучше бы черти меня носили".

Рыжей тучей Ульяна встала с кровати и поплелась с недовольным видом приводить себя в порядок. По пути она выключила часы и кинула их в мусорку. Вечером она, конечно, их достанет оттуда и вновь заведет, но сейчас ей стало чуть легче.

Рыжие кудри были туго заплетены в два колоска, а пижаму сменил любимый старенький серый тренировочный костюм.

Сегодня будет долгий день.

В шапито всегда все делают сами, без большого штата техников. Сейчас они остановились в поле и была возможность организовать полевую кухню, что радовало Ульяну. Она любила костровую еду, но не готовить ее. Что сказать она мастерски могла отлынивать от дежурств – почти столь же профессионально, как и делать трюки на лентах.

– Доброе утро, пчелка.

Никита догнал ее на повороте к получению своей утренней пайки. На ее плечо опустилась рука напарника, едва не вгоняя девушку в землю.

– Доброе, Никит, – в голосе промелькнула нотка раздражения, она не любила это прозвище.

Юноша сделал вид, что он ничего не понял. Они вместе подошли к кухаркам и приняли свои тарелки

– Ульяна! Сегодня была твоя очередь дежурить, ты опять прогуляла! – старая кухарка Нина была полна негодования.

– Теть Нин, мы с Никитой договаривались, что он за меня подежурит, все вопросы нему!

– Когда это было?! Теть Нин, врет она все! – возмущению юноши не было предела.

– Кому Теть Нина, а кому Нонна Викторовна!

С тихим смешком наблюдая за тем, как друг уворачивается от удара половником, Уля села за стол под тентом.

– Пчелка, у тебя нет совести! И почему я тебя люблю?

– Ты просто мазохист.

Никита поморщился, но не стал ничего отвечать. Напарники продолжили спешный завтрак молча – им предстояло сегодня сделать много дел.

– Ты где сегодня помогаешь? – Ульяна грела руки об кружку горячего чая, сентябрьское утро было не слишком дружелюбным.

– Благодаря некоторым на кухне, – он указал ложкой на подругу, – А вообще я сегодня в зверинце. А ты?

– На арене уборкой.

– Мама швабра, папа тряпка?

– Еще одно слово и разделишь со мной участь сироты.

– Понял, не тупой. Тупой бы не понял.

Очень хотелось в него кинуть чем-нибудь. Нет, она не обижалась на друга за такие шутки – уже отболело. Но грусть оставалась, а это весьма непродуктивное чувство, как считала Уля. Другое дело злость или веселье, не так ли?

Они распрощались до обеда. Гимнастка ушла в главный полосатый шатер. Красно-белые полосы для нее выглядели несколько уныло. Ведь как, обычный человек, который видит яркий купол, украшенный огнями, видит нечто сказочное и веселое. А что работники? Вишневская еще раз осмотрела ткань – заплатки, засечки, стрелки, торчащие нитки. Он выглядел едва ли лучше ветоши, и если бы мог говорить, то просил бы пощады. Девушка открыла все входы, дабы проветрить помещение.

Утренние лучи, проникая сквозь поднятую тканью пыль, красиво освещали пустую арену и ряды скамеек. Ульяна любит проводить тут время одной, казалось, что весь мир сужался до размеров шатра, и в этом мире она была одна. С детства, окружённая шумом и огнями софитов, девушка безумно ценила моменты покоя. Она прошла вглубь и взяла хоз. инвентарь, чтобы привести в порядок арену перед предстоящими тренировками.

В ушах музыка, в руках метла, в душе осень. Время за этим занятием пролетало быстро, гимнастка была настолько погружена в себя, что не заметила, как ее одиночество разбавили другие дежурные. В таком коллективном труде время перевалило за полдень, оставалось пару часов до обеда. Уля пошла относить хоз.инвентарь в коморку – мрачное вечно пыльное помещение, которое являлось по сути старым гримвагеном. Метелка с веником отправилась в угол, а девушка, отряхнув руки, собралась уже уходить, как ее взгляд упал на одну из полок. Куча бумажек, каких-то баночек и среди этого барахла лежало нечто, выбивающиеся из общей кучи. Вишневская взяла в это недоразумение в руки и с неожиданностью поняла, что это книга. Потрепанная кожаная обложка с геометрическим узором, хрупкая от старости бумага… что было написано внутри видно было плохо, не хватало света. Гимнаста вышла из кладовки, захватив находку с собой – ее явно кто-то там оставил. Сейчас все заняты, а вот после выступления, во время общих посиделок, можно будет и спросить, а пока пусть будет у нее.

Заскочив на минуту в свой фургончик Уля открыла книгу и нахмурилась. Страницы пахли пылью и чем-то сладким. Желтая бумага, местами и темными пятнами, растрепанный корешок. Она посмотрела на текст. Что это за закорючки? Это точно язык, а инсульт у принтера? Страницы были сплошь покрыты закорючками, линиями, фигурами, на некоторых страницах были рисунки странных существ.

– Черти какие-то, – Ульяна с пренебрежением отбросила книгу на кровать.

Она не любила сказки. За каждым фокусом стояла ловкость рук, а каждая выдуманная история казалась ей лицемерным враньем, которым взрослые пытаются воспитывать детей. А ведь если разобраться, какие сказки хороши? Красная шапочка – глупая девочка с проблемным зрением, раз не смогла отличить волка от бабушки. Колобок – нарцисс, который верит, что ему все сойдет с рук. А Буратино явно демонстрирует отсутствие всякого уважения к окружающим людям. Иначе говоря, сказки и магия отстой.

Книга, по всей видимости, была каким-то реквизитом прошлых лет, хотя вопрос, зачем расписывать страницы – хороший. С зрительских мест все равно не видно, что внутри. Впрочем, это не ее дело.

Ульяна вышла из вагончика и потянулась руками в верх, разминая тело. На небе выглянуло солнышко и стало приятно припекать рыжую макушку, а из воздуха пропала утренняя свежесть. Это мог бы быть хороший день, если бы не работа. Девушка тяжко вздохнула и направилась в зверинец, чтобы выцепить оттуда Никиту и пойти вместе потренироваться. Вечером у них премьера нового номера. Пусть они выйдут на арену один раз, но это должно быть безупречно.

Парня долго искать не пришлось. Эта шпала воевала в стойле одной из старых кобыл. Юноша активно пытался почистить гнедую лошадь, но та столь же активно пыталась его укусить. Ульяна подошла к краю стойла и, положив локти на ворота, заглянула во внутрь

– Говорят, животные чуют плохих людей, – заметила со смехом

– Нет, я, конечно, тот еще бэд бой, – коверкая английский ответил Никита, – но не настолько же.

Щетка полетела в сумку с прочей уходовой лабудой и юноша покинул общество животного. На прощание, когда ребята отошли от нее, она ударила копытом по воротам

Наступил вечер. Минута до выхода.

За кулисами царит хаос – живой, громкий, наполненный звуками. Кто-то торопливо натягивает сапоги, кто-то спорит о декорациях, акробаты разминаются у стены, натягивая мышцы до дрожи. Воздух пропитан потом, гримом и расплавленным светом софитов. Всё это гудит и пульсирует, словно единый организм.

Ульяна поднимается из-за гримёрного столика. Лампочки по периметру зеркала мигают, отблески прыгают по её лицу. В отражении – рыжие пряди, выбившиеся из прически, и глаза, уже не человеческие – напряжённые, собранные, будто у зверя перед прыжком. Она медленно выдыхает, размыкает сцепленные руки. Кожа чуть влажная, ладони белые от магнезии.

Она идёт сквозь толпу. Шуршит ткань костюмов, кто-то роняет реквизит, кто-то громко смеётся, пытаясь перекричать музыку. Мимо проносятся фокусники, жонглёры, мальчишки-ассистенты с охапками перьев и верёвок. Один из них чуть не врезается в неё, но гимнастка ловко отступает в сторону – тело реагирует само. Она движется, как во сне, но в каждом её шаге есть сила и точность.

Возле стены – воздушные полотна, свернутые в аккуратный валик. Ульяна берёт их, и ткань мягко ложится на её ладони, прохладная и гладкая. Алый шёлк шуршит, словно дышит. Полотна тянутся вниз двумя длинными лентами, и на мгновение ей кажется, что они зовут – обещают высоту, полёт, свободу. Эти ленты были ее небом.

Запах магнезии, смешанный с пылью, врезается в память. Каждый номер – как жизнь в миниатюре: ты поднимаешься, падаешь, снова поднимаешься.

– Пора, – звучит позади знакомый голос. Никита, уже готовый, разминает запястья.

Уля коротко кивает, взглядом ловит свет из-за щели занавеса.

Шум публики нарастает – она чувствует его кожей.

Полотна перекинуты через плечо.

Вдох. Сердце ударяет ровно, чётко.

Шаг. Мир превращается в движение, и всё остальное – остаётся позади.

Знакомо ли вам ощущение, когда, сильно раскаявшись на качелях внутри у вас все замирает перед тем, как рухните вниз? Когда эта холодная щекотка неприятно касается органов, заставляя внутренне напрячься, ожидая удара о землю?

Для Ульяны это ощущение было настолько привычным, что она уже давно не обращала на него внимания, будто его для нее даже не существовало, или же наоборот было чем-то очень родным и естественным как дыхание. Иногда ей казалось, что каждый прыжок – это репетиция чего-то большего. Что она родилась не для того, чтобы крутиться под куполом, а, чтобы однажды сорваться и не упасть.

За время короткого падения, она успевала подумать о многом, начиная о том, какое кофе она будет пить вечером, заканчивая воспоминаниями о прошлом и планами на будущее. Обычно, такие как она целиком и полностью сосредоточены на моменте, но ей этого не требовалось. Тело уже само работало, переворачиваясь в воздухе бессчётное количество раз, превращая мир вокруг в размытую картину.

Крепкие руки партнёра ловят ее за запястья, не давая упасть на твердый пол цирковой арены. Рыжие кудри гимнастки трепал ветер, вызванный движением трапеции под самым куполом шапито. Она с напарником давно выступали без какой-либо страховки, так как оба выросли в этой труппе и всю свою жизнь посвятили именно воздушной гимнастике. Никита всегда первым ловил её, даже если она ошибалась в долю секунды. Он знал её движения лучше, чем собственные.

Прыжок. Кувырок. Гром аплодисментов. Номер закончен и пара с улыбками скрывается за кулисами. Теперь они не появятся перед публикой до самого финального поклона. Здесь пахло магнезией, металлом и сладкой ватой. Старые канаты поскрипывали, где-то визжала обезьянка, а кто-то из младших акробатов ругался, запутавшись в костюме. Цирк дышал – огромный живой организм, чьи лёгкие сжимались и разжимались вместе с аплодисментами. Девушка откинула волосы, растрепавшиеся за время выступления и посмотрела на напарника.

– Хорошо поработали.

Высокий и крепкий брюнет хлопнул ее по плечу и улыбнулся.

– Да, мы молодцы.

И с этими словами они разошлись до самого финала. Уля и Никита были "детьми закулисья"– их родители были членами труппы. Родители Ника фокусники и выступают до сих пор, а вот Ули…

Они были акробатами, и во время одного из выступлений обрушился купол шатра. Девушка была ещё 0маленькая, когда это произошло и она даже не помнила эту трагедию. После того как молодой супружеской пары не стало малышку взял под свое крыло директор – суровый и серьезный мужчина, который больше походил на генерала, нежели руководителя творческого заведения, ориентированного на веселье. Он никогда не звал её по имени, только «девочка».

Через час аплодисменты отгремели, сцена исчезла, свет погас, и остался только пот на ладонях и гул крови в ушах. Девушка шла в гримёрку, мимо старых зеркал с облезшими лампочками, где отражение казалось не её собственным, а кого-то, кто играет роль «воздушной девочки». Быстро и с раздражением гимнастка смыла грим, сменила трико на бесформенный свитшот и отправилась в свой вагончик.

Вечер медленно оседает на цирк, словно пыль после бурного дня. Красно-белые полотна шатра еще дышат теплом прожекторов, а где-то за кулисами всё ещё звучит смех, спор, хлопки ладоней, чей-то нервный окрик. Воздух пахнет потом, гримом, и сладковатым дымом из манежа. Ульяна выходит наружу, босиком, вечерняя роса приятно холодила ноги.

Она идёт к своему вагончику. Небо глухо, будто в нём кто-то выключил все звёзды, оставив только тусклое отражение луны в луже. Когда дверь за ней закрывается, мир наконец стихает – не замолкает, нет, просто уходит куда-то на второй план. На фоне играют меланхоличные аккорды – Life is Strange, почти шёпотом. Вагончик пахнет бумагой, акварелью и пеплом – где-то в банке дотлевает свеча. Сегодняшний вечер оказался труднее, чем она предполагала, и сил на вечерние посиделки не осталось. Завтра спросит про книгу.

На столе лежат старые рисунки: лица, переплетённые руками, тени с крыльями, глаза без зрачков. Все портреты у нее выходили косыми, если она прорисовывала взгляд. Она садится, заправляет за ухо выбившуюся прядь и берёт карандаш. Линии ложатся мягко, будто сами ищут форму – иногда резкие, иногда нежные. Ульяна рисует, пока пальцы не начинают дрожать.

Иногда она останавливается, слушает шум снаружи: шаги, фырканье лошади, чей-то кашель, глухое гудение генератора. Всё это будто дыхание самого цирка – живого, тёплого, уставшего.

Ближе к ночи, когда песня переходит в следующую, ещё более тихую, Ульяна откидывается на подушку у окна. Луна подсвечивает стекло, и в отражении она видит себя – чуть бледную, но спокойную. На мгновение ей кажется, что кто-то невидимый сидит рядом, гладит по волосам, как раньше мама. Но, моргнув, она остаётся одна. Видимо, сказывается усталость.

Она включает светильник на прищепке в изголовье и берет книгу. Пальцы скользят по выпуклому орнаменту обложки. Узор был достаточно затейливым, видно, что мастер старался так, будто книга была детищем всей его жизни. Уля раскрыла книгу и стала вглядываться в рисунки – они-то в отличии от текста были понятными.

На одной из страниц были явно изображены эльфы – их было не сложно узнать по острым и длинным ушам, светлым одеждам и хитрым прическам. Однако, у некоторых из них были крылья за спиной. Художник так видел ангелов? На фоне виднелись острые шпили зданий, напоминающих Парижский Собор Богоматери.

Другие же рисунки изображали страшных существ, головы которых представляли черепа животных, тела покрыты черной шерстью, а долговязые конечности заканчивались острыми когтями. За силуэтами угадывались очертания дымоходов, труб водоснабжения и чего-то еще механического.

Оставшиеся листы были покрыты вязью закорючек, какими-то схемами, таблицами и геометрическими рисунками. Ульяна отложила книгу на подоконник.

Она засыпает с наушниками в ушах, среди своих рисунков, под му