Сказания Эйтерии: Истории

Адай "Juno" Бейсенов

Сказания Эйтерии: Истории

Побег из игрушки

Новый год в мире Эйтерии считался событием заурядным. Его почти не отмечали. Но каждый знал: в любую ночь боги могли протянуть свои пальцы сквозь ткань мира и выдернуть самых отчаянных – без объяснений, без шанса отказаться. Для самих богов это было развлечением. Азартной ставкой. Так же, как люди спорили, кто из Челюстекожих: Щитоголовых или Рогатых выживет в колизее, они делали ставки на смертных.

В эту ночь ставка легла на шестерых.

Они очнулись на стекле, оттаявшем под теплом их тел. Холод еще держался в спине, в затылке, в костях. Пространство вокруг оказалось широким, но замкнутым: стеклянная полусфера, гладкая, как внутренняя поверхность глаза. За прозрачными стенами просматривались другие залы – такие же, соединенные между собой, будто органы внутри гигантского существа. Испытание. Они поняли это сразу.

Первым заговорил парень с длинными алыми волосами, в зеленой робе, слишком легкой для этого холода.

– Итак. Похоже, воля случая тут ни при чём.

– Согласна, – отозвалась единственная женщина. Ее волосы были бледно-синими, словно вымытыми из цвета морозом.

– Может, познакомимся? – предложил высокий мужчина в белоснежных доспехах, таких же светлых, как его волосы.

– Локе, – красноволосый склонился в ироничном поклоне, словно выходя на сцену. – Прошу любить и жаловать.

– Элион.

– Каллис.

– Остальные? – Локе обвел взглядом молчаливых спутников.

Ответом стало молчание.

Втроем они обошли стены и обнаружили выпуклые кнопки – гладкие, теплые на ощупь. Их оказалось ровно по числу людей. Каждый нажал свою. В ответ – лишь слабая вибрация, словно помещение вздохнуло.

Через несколько минут пространство наполнилось раздражением. Слова резали воздух, как стеклянная пыль. Устав от споров, трое безымянных разошлись, осматривая зал, соблюдая осторожную дистанцию.

Мужчина средних лет в серых доспехах провел ладонью по стене и нащупал выемку. Приглядевшись, он различил письмена – эльфийские, но чужие, изломанные.

– Робер, – сказал он, не оборачиваясь. – Каллис и Элион? Подойдите. Тут что-то на вашем языке.

Он вздрогнул, когда за плечом внезапно возникло лицо еще одного спутника. Кожа – белее снега. Глаза – золотые, словно расплавленный металл. За спиной угадывался силуэт крыльев.

– Они не нужны, – спокойно произнес тот. – Это древненебесный. Княжа знает его.Он прочитал надпись вслух:– «Пока каждый действует отдельно – выхода нет. Даже верное действие, совершённое в одиночку, бесполезно». Меня зовут Ку. Кнопки нужно нажать одновременно.

Они подчинились.

С потолка спустилась плоская стеклянная елочная игрушка – шар, холодный и прозрачный. К нему подошел эльф, до этого скрытый капюшоном.

– Похоже, подобных радостей будет немало. Под плащом у меня достаточно карманов. Я соберу.Он убрал игрушку.– Аур. Жрец Керды. Да будет ваша смерть легка.

Дверь открылась.

Следующий зал встретил их шевелением. Пол состоял из ледяных шестерен, медленно вращающихся, скрипящих, как замерзшие суставы. На некоторых стояли ледяные глыбы. Когда все вошли, двери захлопнулись.

Аур рванул к дальней двери. Закрыта. Он дернул еще раз. В этот момент глыба за его спиной начала меняться.

Ростом с подростка. Костлявая фигура без следов человечности. Кожа – как замерзшее сырое мясо, стянутое инеем. Вместо лица – застывшая маска с клювом стервятника, из которого вытекал холод. Крылья – тонкие мембраны, битый лед, шуршащий, как старый пергамент. Пустые глаза горели мертвенно-голубым огнем. Криокрыл.

Он схватил Аура и сбросил с шестерни. Жрец попытался удержаться, но поверхность была предательски гладкой. Ему повезло: прежде чем он сорвался, зубья сомкнулись на его кисти, перемолов кости.

Элион и Робер принялись сбрасывать глыбы, пока те не ожили. Ку, Локе и Каллис атаковали огненными снарядами. В ответ – расплата.Глаза Локе вытекли, как перегретый воск. Каллис ощутила дикий прилив силы. Ку потерял голос.

Сильная магия здесь ломала.

Аур, раскачиваясь, как маятник, собрал энергию и, когда шестерня провернулась, вырвался, окончательно раздробив руку.

Элион наложил шину.

– Потом подлечу, – сказал он.

Локе призвал души воронов, заменив зрение и слух. Каллис, с рапирой в руках, исчезла в снежном вихре и возникла за спиной Криокрыла. Ее кожа вспыхнула жаром, волосы стали огнем. Она выдохнула пламя. Один пал.

Аур, лежа на льду, воззвал к Керде. Энергия мертвых прошила дальнего врага. Второй.

Локе, прозрев, ударил малым зарядом. Третий.

Последнего рассек Робер.

В головах зашептало:«Система ни под кого не подстраивается. Она ломает тех, кто не смотрит под ноги».

Появилась игрушка-шестерня.

Следующая комната встретила их обманчивым покоем. Пол был выложен широкими каменными плитами, матовыми, будто отполированными временем и шагами тех, кто здесь не выжил. Над ними, под самым потолком, висели стеклянные колокола – десятки, сотни, разных размеров. Они покачивались едва заметно, словно дышали. Невозможно было понять, откуда исходит звук: он не шел сверху или сбоку – он возникал прямо внутри черепа. Каждый шаг отдавался не эхом, а чужим присутствием, будто кто-то шел рядом, в полушаге, синхронно.

– Кажется… – Аур заговорил тише обычного, – я знаю, что это за испытание. Последовательность. Плиты нужно пройти в правильном порядке.

Они двинулись осторожно. Проверяли. Сомневались. Ошибались.

Каждая неверная плита отзывалась взрывом колокольного рева. Не звуком – болью. Она вгрызалась в виски, сводила зубы, скребла по внутренней стороне глазниц. Казалось, череп вот-вот треснет, а мысли вытекут наружу, как расплавленный воск. Хотелось упасть, лечь лицом в холодный камень и больше не вставать. Хотелось умереть – не героически, не громко, а просто чтобы это прекратилось.

На середине пути Локе рухнул. Его тело дернулось, как под ударом тока. Призванные фамильяры усиливали его восприятие, множили каждый звук, каждую вибрацию. А без глаз он был здесь слепым нервом, обнаженным до предела.

Аур замер. Несколько мгновений он колебался. Потом сделал выбор.

Он воззвал к магии.

Бледно-зеленая аура сомкнулась вокруг него, будто болотный свет. Внутри тела что-то сдвинулось, заскрежетало, словно органы менялись местами. Тонкая струя силы потянулась к Локе, обволокла его, приглушая адский звон.

И тут Аур закричал.

Боль ударила в спину, горячая и жгучая. Кости хрустнули, кожа разорвалась, и из плоти полезли крылья – не птичьи, не божественные. Насекомьи. Сегментированные, влажные, чуждые. Центр тяжести сместился, мир накренился. Он оступился – и в этот миг колокола взорвались внутри его головы особенно яростно.

Но именно этот шаг оказался верным.

– Сюда… – прошипел он, удерживаясь на ногах.

Перед дверью вспыхнул огонек. Потом еще один. И еще. Когда все шестеро встали рядом, зажглись шесть огней, как свечи на алтаре. Дверь открылась.

В сознании, уже не криком, а усталым шепотом, прозвучало:«Малые действия имеют последствия, даже если никто не пострадал сразу».

Они забрали игрушку-колокольчик и пошли дальше.

Следующая комната напоминала склад. Пыльный, тесный, заставленный полками. На них стояли оловянные солдатики, щелкунчики, раскрашенные в выцветшие цвета. Их пустые глаза смотрели в одну точку. Несколько фигур были больше остальных – массивные, почти статуи.

Выстрелы разорвали тишину.

Магические ускорители плюнули светом. Статуи двигались рывками, механически: прятались за шкафами, выныривали, стреляли, снова исчезали. Каллис шагнула вперед, раскинув ладони. Огненные цепи рванулись, впились в двух щелкунчиков. Она дернула – и они, как беспомощные марионетки, подлетели к ней. В ее хватке они сгорели мгновенно, расплавившись в пепел и капли металла.

Последний щелкунчик вынырнул за спиной Робера. Выстрел.

Элион вырвал оберег. За ним вырос эфирный щит – плотный, дрожащий, как сжатый воздух. Снаряд ударил в него и рассыпался.

– Спасибо, Эл, – выдохнул Робер.

– Значит, мы теперь точно товарищи? – усмехнулся Элион. – Пора заканчивать.

Он ударил булавой по собственному щиту. Волна пошла по эфиру, разошлась кольцами, истончилась – и превратилась в рой игл. Они вонзились в статую. Та рухнула.

Игрушки на полках застрекотали, словно насекомые. Дверь открылась.

Шепот стал громче:«Отсутствие выбора – не оправдание, если ты всё равно наносишь вред».

– Щелкунчики, исполняющие приказы… – протянул Локе. – Похоже, это камешек в твой огород, Аур.

Следующая комната была почти священной. В центре стояла плоская стеклянная ель. В ее теле были пазы – под уже собранные игрушки. Не хватало одной.

Аур шагнул вперед. Он доставал игрушки одну за другой, вставляя их в пазы. Когда последняя заняла место, его пронзила боль – резкая, стреляющая, точно копье вошло в сердце. Недостающей игрушкой было именно оно.

Не мыслью, не голосом – присутствием рядом:«Молчаливое согласие – тоже действие».

Дверь открылась.

Последняя комната встретила их тишиной, слишком плотной, чтобы быть безопасной. За стеклом сидел Щелкунчик – огромный, восседающий на ледяном троне, словно идол, вырезанный из чужого детства. Его тело было собрано неаккуратно, с несоразмерными сочленениями, будто мастер спешил или ненавидел материал. Грудная клетка была раскрыта, как створки шкафа, и внутри, на холодных креплениях, покоилось сердце – стеклянная игрушка, тускло пульсирующая.

Когда дверь за ними закрылась, воздух сгустился. Глаза Щелкунчика вспыхнули адским красным светом. Он поднялся медленно, с хрустом, как если бы сам лед сопротивлялся его движению. Грудь захлопнулась. Пальцы сомкнулись на магическом ускорителе.

Каллис среагировала мгновенно. Магия пошла через нее резко, грубо – она попыталась раскалить металл прямо в его руках. В ответ мир дернулся. Ее левая рука обвисла, стала мягкой, бескостной, как мокрая ткань. Боль пришла не сразу – сначала было осознание утраты формы.

Щелкунчик отшвырнул ускоритель и опустился на одно колено. Ладонь легла на ледяной пол. Лед отозвался. Из-под его руки начало подниматься копье – длинное, ребристое, с зазубренным наконечником, словно выращенное, а не созданное.

Аур, прижавшись спиной к закрытой двери, взывал к Керде. Его голос дрожал, но не ломался. Божественный свет обволок группу, тяжелый, как мокрое одеяло. После этого он сполз по стене, собирая остатки сил, словно нищий – крошки.

Робер и Элион вышли вперед, закрывая магов телами. Ку, Локе и Каллис, каждый по-своему искал остатки концентрации – последние слова, последние формулы, последние резервы, которые еще не были отняты этим местом.

– Было честью, – хрипло сказал Элион, не отрывая взгляда от твари.

– Повтори за кружкой эля, – ответил Робер.

Они пошли.

Первый выпад пришелся в Элиона. Он встретил его булавой, удар отдался в плечах, в позвоночнике, в зубах. Древко копья скользнуло в сторону, но следом пришел боковой удар – Робер принял его пластинами, используя собственную броню как щит. Его отбросило, но он устоял.

Элион ударил по ноге, целясь в коленный сустав. Лед треснул. Щелкунчик опустился, и в тот же миг его ладонь коснулась пола. Под ногами паладина вспыхнула цепь кругов. Из них выстрелили ледяные стрелы. Несколько вошли в щели между лат, впились в плоть.

Робер прыгнул, нанося удар по голове. Промах. Щелкунчик успел поднять копье, блокируя клинок. Дерево и металл заскрежетали, осыпая их щепками.

Ку выстрелил первым.

Из его рук вырвался оглушительный выброс силы. Он врезался в тело монстра, выбивая из него куски дерева. Щепки разлетелись – и не упали. Они закружили вокруг Щелкунчика, словно стая насекомых. Ку осел, потеряв сознание. Локе подхватил его, и в этот миг его собственная концентрация рассыпалась.

Щелкунчик принял несколько ударов от воинов, но, заметив, как маги поддерживают друг друга, взревел – звук был деревянный, полый – и с новой яростью обрушился на Робера и Элиона. Летающие щепки мешали всем: сбивали удары, рвали внимание, резали кожу.

Бой длился меньше минуты. Этого хватило, чтобы измотать всех до предела.

Аур поднялся в последний раз. Он выставил оберег перед собой. Святое пламя вырвалось вперед и пожрало тело монстра, не оставив ни формы, ни сопротивления.

Они рухнули на пол.

Элион подошел к треснувшей груди Щелкунчика, открыл ее и извлек сердце. Оно было холодным. Тяжелым.

Кто мог стоять – помогал тем, кто не мог. Ку нес Робер. Шаг за шагом они вернулись в зал с елкой. Элион вставил сердце в последний паз.

Центр ели вспыхнул. Искры пошли по кругу, как огонь по фитилю. Пространство разошлось, и на его месте открылся портал.

Боги наблюдали из места, где не существовало ни времени, ни расстояния – лишь глубина. Мир Эйтерии лежал перед ними, как вскрытое тело: города – узлами плоти, дороги – жилами, горы – застывшими костями, а испытание – инородным наростом, вживлённым в реальность ради забавы.

Смех прокатился по бездне. Не громкий – хищный. Такой издают существа, уверенные, что добыча никуда не денется.

– Забавно, – протянул Ксиден. – Каждый раз они думают, что поняли правила.

Перед ними проносились образы: ломающееся тело Аура, колокольный вой, кости под льдом, вспышки магии, обрывающиеся крики. Для богов это было не зрелище – пульсация. Ритм. Биение чужих жизней, ускоренное страхом.

– Ты сделал систему слишком щедрой, – сказала Керда. Ее голос был мягким, как погребальный шелк. – Она позволяла им выживать.

– Щедрой? – Ксиден усмехнулся. – Я лишь не мешал им ломать себя самостоятельно. Они всегда делают это охотнее, чем мы.

Рядом возникла Княжа. Ее присутствие гасило свет. Там, где она стояла, даже боги понижали голос – не из страха, а из инстинкта.

– Один из них мой, – сказала она. – И я не получала удовольствия, наблюдая, как пространство искажает его плоть. Дикая магия – плохой инструмент. Она оставляет следы.

Ксиден развел руками, словно оправдываясь перед равной, но глаза его блестели.

– Следы и нужны. Без них смертные забывают, что они смертны. Впрочем… – он склонил голову, – признаю. Эти шесть держались дольше ожидаемого.

Образы снова сменились: поддерживающие друг друга фигуры, протянутые руки, закрывающие спины тела.

– Некоторые сомневались, – продолжил он. – Некоторые каялись. Не вслух. Внутри. Это редкость.

Керда задумчиво провела пальцем по воздуху, и там, где он прошел, мир чуть съежился.

– В этот раз можно их отпустить. Они всё равно сломаются позже, если продолжат делать выборы так же. Отложим встречу, – сказала Керда. – Но не отменим.

Ксиден рассмеялся снова – короче, суше.

– Тогда решено. Впервые за несколько десятков лет все испытуемые выйдут живыми.

Он повернулся к Княже.

– Память.

Она кивнула.

Одно движение – и нити воспоминаний натянулись, задрожали. Образы боли, крови, колокольного воя начали истончаться, выцветать, как ткань под солнцем. Не исчезли – лишь ушли вглубь, туда, где им суждено всплывать кошмарами, необъяснимыми страхами, внезапной дрожью в руках.

– До следующих игр, – произнес Ксиден.

Мир сомкнулся.

А в Эйтерии, где почти никто не праздновал Новый год, шестеро смертных сделали первый вдох, не зная, почему им холодно и почему сердце бьется так, будто его однажды уже вынимали из груди.