Лавка неоплаченных долгов

Ада Тернвуд

Лавка неоплаченных долгов

Глава 1

ГЛАВА 1. ХРАНИТЕЛЬНИЦА

Ключ не поворачивался.

Ада подёргала его ещё раз — сильнее, потом совсем сильно, так что заныло запястье, — и выдохнула сквозь зубы. Замок ответил ей глухим металлическим звуком, будто кашлянул.

— Ну пожалуйста, — сказала она вслух.

Было шесть утра. Улица Прощальная, тринадцать. Над городом ещё висела та серость, которая не то чтобы рассвет, а просто ночь, которой надоело. Ада стояла на крыльце в замшевой куртке поверх пижамной футболки, с двумя сумками под глазами и одной — в руке, где лежали ключ, сложенная вдвое бумажка и половина бутерброда, который она так и не съела.

В бумажке, написанной бабушкиным почерком — крупным, с наклоном влево, как будто буквы кто-то тянул за руку, — было сказано: «Замок с характером. Поговори с ним.»

— Я с ним поговорила, — сообщила Ада двери. — Он молчит.

Дверь была старая, крашеная в тёмно-зелёный, с облупившейся краской на нижней филёнке и с колокольчиком на крючке. Колокольчик тоже молчал. Он вообще не звонил, когда не хотел.

Ада прислонилась лбом к холодному дереву и закрыла глаза.

Бабушка умерла одиннадцать дней назад. Тихо, во сне, в своей постели над магазином — и Ада до сих пор не понимала, почему ей кажется, что бабушка не ушла, а вышла, и вот-вот вернётся, и надо только дождаться, и всё снова будет как прежде.

Она подумала об этом и вдруг — неожиданно для себя — сказала:

— Открывай.

Обычно. Просто. Без "пожалуйста".

Замок повернулся сам.

Ада так и осталась стоять с ключом в руке, с открытым ртом, глядя, как дверь медленно отходит внутрь, и как в тёмном проёме шевелится пыль, и как колокольчик над головой, дрогнув, говорит одно короткое, вежливое:

Дзинь.

II

Внутри пахло так, как пахло всегда: сургучом, старым деревом, шерстью, чем-то сухим и пряным — бабушка жгла в плошке какую-то траву, которая у неё называлась «для проветривания» и которую она никому не разрешала трогать.

Ада включила свет.

Лампочка под жёлтым абажуром мигнула два раза, потом сдалась и загорелась ровно. Стало видно всё то, что Ада знала наизусть с восьми лет: прилавок с витриной, где под стеклом лежали в бархатных гнёздах карманные часы, два кольца, брошь-жук и одна странная ложка; высокие стеллажи до потолка, забитые коробками, статуэтками, пучками перьев, бутылками без этикеток и книгами, которые бабушка складывала штабелями, а не по корешкам; верёвочная лестница на второй этаж; кресло у окна; печка; и подсобка в глубине, дверь в которую была прикрыта, и в щель между дверью и косяком проходила полоса темноты, которая не была похожа на темноту.

Ада опустила сумки на пол.

— Ну вот, — сказала она. — Здравствуй.

Магазин не ответил. Магазины не отвечают. Ада знала это очень хорошо и всё равно постояла ещё немного, прислушиваясь.

Потом она сняла куртку, повесила её на крючок у двери, где висели ещё три крючка и на них — бабушкина шаль, старая шляпа и связка сушёных грибов — и принялась за дело.

Дела было много. Тетрадь с заказами, которую надо было разобрать. Витрина, которую надо было протереть. Гроссбух — толстая книга в кожаном переплёте, где бабушка записывала всех, кто брал у неё вещи «под честное слово», — и в этом гроссбухе последние полторы страницы были исписаны так мелко и так криво, что становилось не по себе.

Ада открыла гроссбух наугад.

«Вдова Терентьева — ножницы. Не вернула. Не вернёт. Записать в счёт.

Мальчик с улицы Гончарной — камень. Вернул. Молодец.

Кто-то. Платок. Долг растёт.

Кто-то. Платок. Долг растёт.

Кто-то. Платок. Долг растёт.»

Ада закрыла книгу.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, будем разбираться.

III

Первый покупатель пришёл в половине двенадцатого.

Дверь звякнула. Ада подняла голову от витрины, которую протирала, и увидела женщину лет пятидесяти — в пальто, с большой сумкой, с тем особым лицом, с каким люди приходят в такие места: они уже заранее решили, что их обманут, и пришли, чтобы убедиться.

— Здравствуйте, — сказала Ада. — Что-то ищете?

Женщина остановилась посреди магазина и обвела его взглядом, будто проверяя, не спрятался ли кто за стеллажом.

— Здесь раньше... — начала она и замялась. — Здесь была такая женщина. Пожилая.

— Бабушка. Она умерла.

— О.

Пауза получилась длинной и неловкой.

— Мне очень жаль, — сказала женщина. — Я её почти не знала. Я заходила раза два. Она всегда угадывала, что мне нужно, раньше, чем я сама.

— Да, она так умела.

— А вы, простите... родственница?

— Внучка. Ада.

— Оля, — сказала женщина и почему-то протянула руку, как будто они на приёме. Ада пожала — ладонь была холодная. — Мне, наверное, надо сразу спросить. Вы тоже... того?

— Того?

— Ну. — Оля повела рукой в воздухе, обозначая нечто неописуемое. — Как она.

Ада помолчала.

Врать было нехорошо. Говорить правду было нечего. Правда состояла в том, что Ада двадцать два года прожила в квартире над этим магазином, летом помогала бабушке расставлять товар, знала, что нельзя открывать клетку с вороном, если тот сам не попросил, — и при этом никогда, ни разу, ни на секунду не чувствовала в себе ничего, кроме обыкновенной себя.

— Я умею протирать витрины, — сказала она. — Это пока всё.

Оля хмыкнула — не зло, скорее с облегчением, — и вдруг заговорила быстро, глядя в сторону:

— У меня сын. Ему девятнадцать. Он спит и не просыпается уже неделю. Врачи говорят — здоров, показатели хорошие, ничего не нашли. Он просто лежит, и всё. И у него на столе... на столе у него лежит коробочка. Маленькая такая, знаете, из-под кольца, обтянутая тканью. Он её не убирает. Он никогда ничего не убирает, но эту — особенно.