Аарин Ринг.

Вкус сна. Женщина внутри себя



скачать книгу бесплатно

© Аарин Ринг, 2017


ISBN 978-5-4485-1378-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Колготки узкие, с силой всовываешь ногу, вторую, встаешь и натягиваешь. Майка. Школьная форма из тонкой шерсти, немного колется. Заплети. Мамины руки туго стягивают волосы, мягкие руки обхватывают всю голову, шутливо мотают раз-два. Сладкий чай – четыре ложки. Не клади много. Размешай со дна! Намазываешь сливочное масло на печенье: нежный завтрак. По дороге, подмышками и между ног еще тепло из-под одеяла. Ничего не видишь, идешь сквозь вакуум привычного пути. Потом сидишь и смотришь на доску, не фокусируя взгляда. Не хочется лишний раз открывать рот, чтобы не утратить ощущение вязкой теплоты, сладостной горячей влажности, приклеивающей друг к другу все, что есть во рту. Кто хочет ответить? Нет, я не хочу отвечать. Не отвечать. Не открывать рот. Лишний раз не сглатывать слюну, еще полную переживаниями и картинами прошедшей ночи. Полный рот тайных небылиц. К третьему уроку рассосутся, а пока пусть напоминают о том, что я – это я здесь. У меня есть что-то своё, тайна, принадлежащая только мне. Мой личный сон.

Похоже… Я в ловушке сна.

Я в ловушке, взаперти. Я не проснулась. Или проснулась?

Помню себя с тех пор, как взобралась на железную горку в детском саду. Поправив вязанную шапку – с глаз рукой. Я посмотрела на небо – голубое – солнце ослепило меня. Перевела взгляд – красная пятиэтажка. На деревьях только начинает пробиваться листва. Я вздохнула глубоко и почувствовала яркий, густой воздух весны. Солнце везде: и внутри меня, и снаружи. Кто-то следующий толкнул меня в спину, и я с радостным воплем полетела вниз. Это первое долгое воспоминание в моей жизни. Я так любила жизнь тогда. Почему же теперь во мне только ненависть и равнодушие – в лучшем случае? А в остальные, не лучшие случаи – апатия. Черная дыра в моей груди засосала весь свет из жизни. И я стала любить равнодушие – серое, ровное чувство, не причиняющее боли.

Меня зовут Саша. Александра. Мне 29, я живу в Москве в новом веке, в новом тысячелетии. Хотя помню прошлый век и считаю себя его частью. Да, я реликвия из 20-го века. Я полна устаревшими воспоминаниями. Я не ношу розовые джинсы. Мои уши не знают белых наушников.

Я работаю в газете, которую каждый день читают сотни тысяч людей. В газете из прошлого века. Спускаясь в старое метро, они открывают эту старую газету, в которой я работаю. И они читают, путешествуя по кругу. Они читают про политику, происшествия, про известных артистов и про тех, кто хочет стать известным. Читают как будто новые тексты, сложенные из старых букв по старым шаблонам. И все эти буквы предварительно одобрены мной. Не трудно представить их лица: морщинистые, серые, уставшие уже с утра. Народ теперь читает новости только в интернете. У нас говорят, что скоро печатных газет не будет, все уйдут в Сеть. Не люблю Сеть.

Каждый день, выбираясь из своей постели, в которой я сплю одна, одеваюсь и плетусь в редакцию, утаивая во рту то самое вязкое чувство.

Весь день я читаю то, что все эти люди будут читать завтра или уже сегодня вечером. Я корректор. Чаще всего моя деятельность сводится к исправлению орфографических ошибок наших журналистов. Об этом ли я мечтала?

В детстве я ходила в школу, потом из школы. Играла с друзьями. Хотела быть Изаурой, потом Анжеликой, потом королевой Марго и мадам де Помпадур. Но мне говорили: «Красотой не проживешь». Я, как дурочка, верила и училась, что было сил, непонятно чему училась, хваталась за все подряд. В какой-то момент я оказалась на улице с дипломом ФилФака в руках и без малейшей идеи насчет того, кем работать мне теперь и чем заниматься. В 22 года у меня был диплом и большая сексуальная неудовлетворенность. Я знала, как читать, я не знала, как общаться. Тем более, флиртовать.

«Филологический факультет – эта такая забавная ветка классического высшего образования. Здесь тебе просто „ставят мозг“. Делают из тебя интеллигента», – сказал однажды за обедом в старой редакционной столовке Митя. Что это значит? Разворачиваю эту мысль в своем анемичном сонном мозгу. Туман постепенно расходится, и вот процесс производства филологов у нас в универе спускается до уровня моего старого сознания: конвейерная штамповка орков в замке Сарумана, если кто смотрел первую часть «Властелина колец» Питера Джексона. На первом курсе твою семнадцатилетнюю невинность и светлые идеалы крошат перфоратором многоуровневого разврата античной литературы. После чего изуродованную студенческую тушу, на которой еще сохранились обрывки детских подштанников, закаляют в горниле античных душевных страстей, и то, что осталось (а остается после таких испытаний, как правило, только чистый сырец твоей натуры, неспособный на сопротивление) аккуратно шлифуют мелким наждаком древнерусской литературы, которая зиждется на священном писании и «Слове о полку Игореве», обрамленных кроваво-голубо-сусальным кружевом разнообразных страданий и поучительных историй, широко представленных в скупом наборе житий православных святых. Некоторые экземпляры на этом этапе выбраковываются – они оказываются сделанными либо из слишком твердого материала, что мешает их «обучению», либо, наоборот, из слишком мягкого, что делает их ломкими и неспособными выдержать основные черты новой личности, личности культурного, образованного человека.

Тех, кто признается годным, отправляют по конвейеру дальше, где на безликую (но подготовленную ко всем возможным сменам температур и орудий труда) болванку как бы небрежно набрасываются прозрачные слои неглубоких знаний и социальных передряг остальных образованных веков. Также питомцу скармливается пара-тройка коробок пресных правил родного языка. Человек получается, в общем-то пустой, но «поживший» эмоционально. Что это значит? Значит, что люди эти способны представить на своей душе любую человеческую боль или, наоборот, радость. Может быть, это было бы даже полезно, если бы не было так фальшиво. Ведь все неисчислимые страсти, из которых состоят их культурные одежды – плод фантазии других людей. Чьи-то замусоленные сказки. Помойка для умов. Но понимание это приходит слишком поздно. Конвейерный болванчик скорее будет до конца жизни делать вид, что у него внутри спрятана конфетка, чем признается в своей безграничной пустоте и неспособности к личным переживаниям.

Далее прощальное пожатие прохладной и жидкой ректорской ладони и жалостливый взгляд в спину свежеиспеченному интеллигенту. Он готов терпеть, молчать, внимательно слушать и, согласно ситуации, устраивать перед завороженным собеседником цыганский танец разноцветных юбок, обнажая многослойность липовой натуры из полузабытых знаний. Интеллигентный человек, приятно поговорить. Сто процентов, люди считали бы меня сумасшедшей, если бы могли предположить, что на самом деле варится за толстой стенкой моего котелка. Мне вообще лучше не начинать думать все эти чужие мысли, они настолько материальны, что я могу потеряться в физическом мире, а я в нем почти ничего не смыслю.


Иначе как могло оказаться, что я такая культурная, умная такая, сижу сейчас взаперти в съемной квартире, в которой почти ничего нет? А я сижу – это факт. Я сижу своим старым телом в старой квартире на старом коврике. Все, что я вижу вокруг, было создано в прошлом веке. И я помню, как все вокруг ждали этого Миллениума, думали, что будет что-то особенное. А не было ничего. Мы напились и целовались. И больше ничего. Пустота. Похмелье. Мороз.


Опять меня куда-то занесло в моей голове. Я теряюсь в собственных мыслях. Не удивительно, что я умудрилась закрыть входную дверь так, что теперь не открыть. Я сижу внутри и пытаюсь дозвониться до кого-нибудь. Дозвониться хотя бы до работы, предупредить о том, что могу опоздать. Глухо. На коммутатор редакции невозможно пробиться, сколько ни набирай. У коллег мобильные либо отключены, либо заняты – с ума можно сойти. Сколько можно говорить? У вас там уши не болят? У меня уже болят, слушать ваши нервные короткие гудки и автоответчики. Я слишком замкнута, у меня слишком мало знакомых. Я не знаю мобильные большинства сотрудников редакции, знаю только пару номеров из корректуры, тех людей, с которыми хожу обедать. Мне плевать на них по большому счету, видимо, так как я вообще ничего не чувствую к ним, кроме тени отвращения. Однако, до любимого мной равнодушия к ним я еще не эволюционировала.

Вот, например, один номер принадлежит рыхлому молодому человеку, слишком неуверенному в себе и робкому, чтобы обратиться к малознакомой девушке на «ты». Зато в уши такой привычной части интерьера как я, он может часами заливать восторженный трэш о ком угодно, кроме него самого. Он себя не признает за живого человека и не признает этого. Иногда, совсем редко, меня от него даже тошнит, но я все равно хожу с ним обедать, потому что мне кажется, что ему можно доверять. Он никому не скажет, что я пустая, он этого даже не увидит. Я ни разу не замечала, чтобы он сделал что-то плохое или сказал бы про кого-нибудь настоящую подлую гадость. Он просто рохля, который любит поесть и иногда выпить со «своими». Он одинаковый почти всегда, и любит, чтобы вокруг было такое же спокойствие. За исключением тех случаев, когда мамаша не изматывает его скандалами на тему кандидатской. Тогда у него бывает хорошее настроение, и он злится на окружающий мир. Его речь даже становится приятно саркастической. В такие моменты мне кажется, что я считаю его другом. И тогда я про себя, в тайне, называю его Митей.

Но чаще всего он похож на тупого поросенка из мультфильма «Кошачий суп» Тацуо Сато. Поросенок милый, он дружественен ко всем, но остальным на это плевать, его терпят, бьют и едят одновременно. И он согласен жевать свое собственное сало, лишь бы со всеми вместе. Весело, должно быть, и все сыты.

Митя обладает пухлым человеческим телом, обтянутым сероватой кожей, как у тех, кто редко бывает на солнце, и лицом, скудно украшенным скомканной растерянной улыбкой. На ногах пыльные коричневых ботинки со шнурками, которые не развязывались с момента покупки. Сто процентов, Митя вынимает из них ноги, упираясь в задник одного ботинка, носком другого. Мне это гадко. Ест он чаще всего одно и то же. Котлетку с пюрешечкой. Пьет пиво с обеда, а иногда с утра. Рассасывая куриную котлетку, он любит повествовать о новом древесно-спилочном артефакте мамаши.

Митина мама – профессор. Она складирует спилы различных деревьев у себя на даче. Половина дома завалена пыльными трофейными пнями «михайловская аллея», «царское село». Кладбище забытых объектов, захваченных когда-то водоворотами ее научного интереса. Ненавижу научный интерес, если уж ты заражен этой гадостью, от нее не избавишься – хуже стригущего лишая. Редко кому удается сорваться с его крючка. Он высасывает всю кровь, лишает всех чувств и всего имущества. У меня самой есть склонность так глубоко раскапывать вещи, на которые я обращаю свое жадное внимание, что в какой-то момент становится слышен звук скребущей о дно кастрюли ложки.


Стоп. Внимание. Что же я делаю? Телефон в моей руке, я вижу номера. Судя по всему, я звоню. Да, звоню. Это точно.


Так, есть второй номер телефона из редакции – тоже мужчины, Олега, который работает в компьютерном отделе. Вечный застиранный серый мохеровый свитер в катышках, натянутый на тугой рюкзак круглого живота и крепкие бицепсы, сальные волосы в хвост, круглый блин лица, влажные блеклые глаза алкоголика. Тоска. Олег пишет стихи. Однажды он подкараулил меня у кабинета, достал из-под мышки мятую грязно-розовую тетрадку и попросил почитать, мол, я тихая, ни с кем не общаюсь, не спалю его перед циничными коллегами. При этом мое мнение, как филолога, его особо не интересовало, он хотел, чтоб я на ошибки проверила, потому что он собрался накопленные деньги потратить на выпуск сборника. На корректоре светило русской поэзии решил сэкономить с моей помощью.

Он пронюхал, что я не общаюсь с мужчинами, и решил распылить перед моим носом свое обаяние. Думал, попользовать мою голову на халяву. Не знал, бедолага, что я таких социальных насильников за километр вижу. И примерно на том же рубеже выставляю перед ними железобетонную стену.

На следующий день он встретил меня в конторе вопрошающим взором. Полный игнор с моей стороны. Через неделю он принес мне духи «Amor-Amor», оставил на столе, пока я ходила в столовую. Коллеги, конечно, восприняли этот жест как проявление особенной симпатии. Демонстративно кряхтя, квакая и похрюкивая, ёрзая на своих стульях, сделали вид, будто не замечают этого.

Меня это напрягло. Не надо совать свои тетрадки и флаконы в мою личную жизнь, на мое пространство – мой стол! На следующий день я вернула тетрадь и духи со словами, что не собираюсь поощрять посредственность, читая такую откровенную дрянь. Думаю, теперь он меня ненавидит. Наверное, не стоило так говорить, но он был невыносим. А мне легче отогнать невыносимого человека, чем попытаться его понять. Я вообще не очень люблю дружить. Не люблю делать одолжения или просить, это всегда сковывает, связывает.

Нет, я не хочу ему звонить. Я попробую сама.

Пытаюсь открыть замок снова и снова – нет успеха. Ключ упрямо не идет ни вправо, ни влево. Врезается в пальцы, боль. Не могу же я звать на помощь первых встречных с улицы… Я включаю чайник и смотрю в окно.

Может, бросить эту протухшую работу? Идею устроиться в газету мне подбросила мама. Она тогда работала в областном центре занятости населения и ей попалась вакансия. Нужно было читать заметки сначала с монитора, а потом уже сверстанными в полосе, так называется газетная страница. Журналисты, которые у нас работали, делали элементарные ошибки, а когда я вычищала их тексты от мусора, возмущенные, они приходили спорить со мной. Мужчины нависали, обдавая перегаром и запахом несвежих рубашек. Женщины просто так ненавидели меня, каждый день выбрызгивали в мои глаза обильные порции презрения. Я умирала с тоски, читая их гениальные творения про посевные и уборочные, про спектакли местного убогого театра, про кражи цветмета, пьяные убийства или лебезёж перед иностранными гастролерами… как будто они прочитают…

Главред, оплывающий жиром 40-летний неудачник с бегающими свиными глазками, завел привычку ударять меня по заднице, встречая в коридоре. Анжелика, блин… Коллеги корректоры советовали одеваться как можно скромнее и не краситься, чтобы заработать авторитет. И лучше всего завести роман с перспективным журналистом-практикантом – элита все-таки. А меня тошнило от этой журналистской потной богемы. Они курили в кабинетах и напивались под вечер, под каждый вечер.


Странно, вот я не могу дозвониться… а почему меня не ищут? Не замечают моего отсутствия на работе? Неужели они не видят, что меня нет? Меня! Меня нет. На работе.

Наливаю кипяток в стакан с пакетиком зеленого чая. Вкус получается немного железным из-за воды. Трогаю свой лоб, кожа шершавая, не молодая уже кожа. Купила какой-то крем в супермаркете, но что там надежды на эти кремы. Может, что-нибудь принимать внутрь? Витамины что ли? Надо прилечь, подумать, как мне быть. Вообще.


Сны – мое спасение, единственное лекарство, которое я признаю реальным и действующим. Во сне я оказываюсь по ту сторону вселенной, мне так кажется. Вот я ловлю рыбу, скидывая удочку со своего балкона. Вот я плаваю в Индийском океане. Вот я путешествую по Италии. Было ли это у меня когда-нибудь и сбудется ли? При удачном стечении обстоятельств мне жить еще лет пятьдесят. Столько можно успеть за эти пять десятков. А что я, собственно, собираюсь успевать? Бесконечное мелькание будней с перерывами на выходные дни, которые я провожу, пялясь в экран кинотеатра.

Я не нужна никому в свои 29. Никто мне не звонит – у меня нет друзей – зачем они мне? Ни с кем у меня нет общих интересов. Не хочу быть обязанной никому. Не хочу быть обязанной говорить только хорошее только потому, что человек – мой друг. Или пускать его слишком близко в сердце. Это небезопасно. Я слишком чувствительная и онемелая одновременно. Я немного похожа на Колина Ферта в «Одиноком мужчине», первом фильме Тома Форда.

Я проваливаюсь в сон, начинаю ощущать его вкус, разбираю его первые цвета, расплывающиеся акварельными пятнами. Я больше не чувствую ног, рук, голова взлетает, тело перестает существовать. Я слышу прекрасную музыку. Я вижу яркий солнечный свет, я ощущаю его тепло. Я на набережной с белыми перилами. Музыка не прекращается. Я прохожу вдоль ряда торговцев сувенирами, подхожу к музыкантам, треплю кудри барабанщика, он целует мою руку. Я целую его губы. Я совершенно голая и никому это не сюрприз. Спускаюсь к морю – оно бирюзовое, уверена, это Ницца. Я захожу в спокойную воду, светящуюся изнутри. Музыка не прекращается. Я хочу плыть и плыть, не хочу просыпаться. Чайка подлетает ко мне и кричит.

Я открываю глаза, пытаюсь понять, откуда этот мучающий меня звук – звонит мобильный. Беру трубку – там автоответчик, звонят мне и говорят: «Вызываемый абонент недоступен, перезвоните позже». Почему мне автоответчик? Вероятно, я уснула во время набора номера, а потом мне приснился звук вызова.

Стоп. А чай? Я не пила чай, значит. Да, я до сих пор сижу в коридоре на коврике. Ну ладно, пора заканчивать. Я иду кричать в окно.

За окном стоит бездарная картина нищего хрущевского двора в летний полдень. Никого.

Решаю позвонить хозяйке квартиры. Она не берет трубку – на даче, как всегда летом… Наконец, ситуация начинает меня волновать. А что, если я так и не выйду отсюда? О! Страх! Паника! И… Наконец-то – равнодушие, как стакан холодной воды в жаркий день. Ну и фиг с ним, засохну во сне.

У меня нет телевизора, даже советской радиоточки нет. Есть интернет. Но компьютер сломался, на новый – денег нет, на ремонт денег нет, просить знакомых я не хочу.

Я иду в туалет. Сидя на унитазе, ищу глазами по полу, чего бы почитать. Замечаю торчащий из-под стиральной машины бумажный уголок. Тяну и вытаскиваю небольшую книжную страницу. Бумага желтая, по краям темнее, текст размещен с большими полями. Выхватываю предложение: «Им будут даны три одинаковые жизни». Потом начинаю сначала:

«…Тогда Луна отвернулась навсегда, чтобы людям не достались ее слезы. С тех пор ночи стали темными – глаза красавицы больше не освещают землю. А Турулай в наказание должен вечность бродить между мирами, пока черный гриф не принесет ему весть о прощении. Взамен Турулай должен отдать свое тело грифу, а когда гриф наестся, он получит новое, от одного взгляда Луны, которая повернется, чтобы посмотреть на месть богов. К тому моменту человеческий род исчезнет с лица земли. И Турулай должен будет отправиться в долгое путешествие, чтобы найти гнездо священного грифа, который съел его тело. Мудрая птица проведет его через царство мертвых, где он отыщет свою жену. И если Мино узнает Турулая в его новом теле, им будут даны три одинаковые счастливые жизни подряд».

Что-то я не помню такого в университетской программе. Да она скудновата на мифы, если честно. Но это, наверное, какое-то новое убогонькое фэнтези. Бывшие квартиросъемщики не жалели книг в туалете…

Я ощущаю чье-то присутствие. Мне страшно. Страх заполняет мои руки, плечи, колени, мой живот. Не помню, когда это началось. Иногда у меня случаются приступы панических атак. Я не чувствую себя в безопасности. Иногда они случаются, когда нужно выйти из дома. Но в таких случаях я уже почти научилась себя уговаривать. Тогда мне кажется, что единственное, чего я по-настоящему хочу, это перестать бояться.

Успокаиваюсь, стоя под слабыми струйками душа. Вода через кожу проникает в глубины тела. Чувствую каждый миллиметр своего тела. Чувствую себя плотной и наполненной. Через несколько минут, одетая, спокойно и уверенно берусь за замок входной двери – он открывается. Открылся! Я выхожу из дома. День близится к вечеру.


Сырость и прохлада чистого бетонного подъезда. В солнечный полдень очутиться в таком даже приятно. В редакцию я не пойду. Хотя там работа только-только началась… И можно было прожить этот рабочий день. Но мне хочется, чтобы они пошевелили мозгами сами. Пусть узнают, как это – без меня читать. Пусть поймут, что я – ценность.

И домой возвращаться нельзя, снова будет страшно… Вот я сижу и пью чай, да, а сзади кто-то кладет руку на плечо. И я точно знаю, что кроме меня здесь никого. Вот так может быть. Пропищав кнопкой кодового замка, я медленно открываю тяжелую подъездную дверь.

Улица заполнена жирным, настоявшимся и уставшим за день, воздухом вечера жаркого дня. Все вокруг говорит об облегчении. «Идем из магазина, и хорошо», – басят вялые фигуры соседей. «Доиграли в футбол, идем обедать – и хорошо», – гогочут мальчишки. «Набегались, порылись в помойках, лежим под лавкой – и хорошо», скулят собаки. «Насмотрелись на небо, тряхнули листьями – и хорошо», – скрипят отливающие желтизной дворовые тополя. Всем хорошо. Все чем-то заняты.

А я? Я так внезапно оказалась вычеркнутой из общего ритма, как будто поворачиваешь за угол, а там – другая планета, в страхе бежишь назад – а там уже нет того, что было, и даже угла больше нет. И все, ты навсегда остаешься жить в чужой, марсианской, незнакомой реальности и делать вид, что все нормально, все как надо, лишь бы никто не заметил, что с тобой что-то не так.

Вдохнув нового воздуха, я решила не возвращаться в свою нежную тюрьму только потому, что на улице оказался не мой мир. Надо пойти хоть куда-нибудь, и я пошла направо от подъезда, дошла до помойки и повернула налево. А потом шла все время прямо мимо новых 16-этажек нашего района. Дома прекратились, зарябил забор из железных прутьев со следами старой покраски в зеленый.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3