Люба

А.Б. Феникс

Люба

Люба

Рассказ

Стрелка спидометра несколько часов держалась на отметке за 120. Темно-синий Порше несся по одинокой трассе, обставленной густым лесом с обеих сторон. За окнами мелькали уже успевшие обзавестись первыми светло-зелеными листочками, деревья. Из приоткрытого окна в салон автомобиля проползал аромат раскрывавшей свои объятья перед грядущим летом земли. Весна в этом году пришла очень рано – уже в конце апреля на Москву опустилось двадцатиградусное тепло.

Однако, благосклонность погоды, казалось, не радовала никого из пассажиров «Порше». Жанна безучастно пролистывала ленту запрещенной в нашей стране социальной сети и с недовольным видом косилась на мужа. Двухполосная дорога, похоже, превратилась для Германа в одну нескончаемую линию, и он был близок к тому, чтобы уснуть. Но периодическое ворчание жены, слава Богу, не давало ему это сделать.

- И какого черта мы тащимся в эту глушь? Вот, смотри, - Жанна тыкнула экраном телефона Герману в лицо, - Нормальные люди в Тайланд летают, на Мальдивы или в Малайзию! А мы едем в «родную» Нижегородскую область, великолепно!

- Ма, блок питания есть? Телефон садится, - послышалось с заднего сидения. Места пассажиров занимали дети Германа и Жанны – двенадцатилетняя Даниэлла и тринадцатилетний Тимур.

- В телефоне сидеть меньше надо, посмотри лучше вокруг – какой чудесный лес, запах хвои, это ведь твоя малая Родина, - усталым голосом отвечал Герман

- Ма, о чем это он? – отозвался Тимур

- Тимочка, играй в «Майнкрафт» дальше

Герман закатил глаза и тяжело вздохнул.

Этот мужчина средних лет был успешным юристом и владельцем пятикомнатной квартиры близ Старого Арбата. Из окон его жилища был виден МИД, до Кремля и вовсе было рукой подать. Сейчас он – именитый адвокат, настоящий профессионал. Ему доступны все удовольствия жизни, которые только можно и нельзя себе представить. Конец рабочего дня он часто проводил в сигарном клубе вместе со своими друзьями – ценителями сигарного искусства. Клуб располагался на первом этаже одного из главных отелей столицы. Здесь велись светские беседы о политике, международном положении. Легкодоступные женщины так и вились вокруг, навевая своим количеством и инициативностью легкую скуку. Дорогостоящие яства толкались между собой на столе, лебезящий официант лез из кожи вон ради чаевых, пытаясь угодить гостям. Возвращаясь домой Герман совсем не испытывал счастья – вот уже несколько лет они жили с женой как чужие люди. Все началось тривиально – после рождения второго ребенка появились бытовые конфликты, уставший от «претензий» жены Герман быстро нашел себе музу на стороне. Боровшаяся с послеродовой депрессией и утопавшая в бесконечных заботах о двух детях, Жанна, безрезультатно глотала антидепрессанты и изо всех сил старалась не выйти в окно, конечно, ощущая заклятую тень между собой и мужем, но, делавшая вид совершенного блаженного неведения. Одну любовницу Германа сменяла другая, и так каждые месяца три.

Через несколько лет, окрепшая после нескончаемой череды подгузников, пылесоса и плиты «Индезит», Жанна открыла свой маникюрный салон – разумеется, на деньги мужа, и, уже очень давно сшибая своими рогами дверные косяки, стала наставлять парочку ветвистых и Герману. Тогда их «отношения» вроде наладились – ведь они были квиты. Для всех родственников и общественности Жанна и Герман были образцово- показательной семьей, их отношения казались замечательными. Лишь казались… Стоило Герману вернуться домой, и он начинал ощущать звенящую пустоту внутри той золотой скорлупы, в которой они жили уже много лет. Он был уверен – Жанна не захочет развода, она ни за что на свете не станет возвращаться в свой провинциальный город, который она ненавидела. Развода не хотел и он – ведь дети… Возвращаясь домой, в свою Московскую квартиру, Герман чувствовал себя совершенно потерянным, чужим и ненужным. Все эти женщины, которым он безбожно врал о своих чувствах – не вызывали у него ничего, кроме похоти и легкой влюбленности. Любил ли он вообще в своей жизни? Любил, еще как. Но теперь это казалось каким-то сном, который прервался посреди ночи, а на утро от него не осталось ничего, кроме еле ощутимых воспоминаний. Дом… Его дом был совсем не у Старого Арбата.

Наконец, неустанно крутившиеся колеса остановились. Из машины лениво выползли Даниэлла и Тимур, недовольно озираясь вокруг. Жанна брезгливо созерцала деревянный дом, старенький, давно обветшавший. Герман ринулся с места, завидев на пороге пожилую женщину.

- Сына, ну, как же долго, как же так долго тебя не было? – Мать плакала, а Герман не знал, что ей сказать. «Мама, я был слишком увлечен очередной подругой?» или «Мама, я безумно устал на работе, поэтому, вместо писем тебе потягивал коньяк с другом, в отеле?». Сейчас ему было лучше молчать.

- Здравствуйте, Евдокия Васильевна, - Жанна нехотя подошла к старушке и обняла ее.

- Здравствуй, доченька, здравствуй. А это детки ваши? Как выросли! Идите, идите к бабушке! – Евдокия Васильевна хотела обнять внуков, которых видела всего раз в жизни, те брезгливо поморщились и притворно улыбались. – Проходите в дом, чай, устали с дороги, проходите

Дети, воспользовавшись случаем, юркнули в дом, жалея, что не взяли с собой антисептик. Жанна последовала за ними, оставив Германа наедине с матерью.

Он молчал. Сказать ему было нечего. В детстве, когда хоронил отца – ветерана Афганской войны, он пообещал ему заботиться о матери. Герман много раз предлагал ей переехать в Москву, купил ей квартиру, но Евдокия Васильевна на отрез отказывалась покидать родные края. Он был единственным, любимым ребенком. Евдокия Васильевна – из рода потомственных Нижегородских священников, видела в сыне продолжателя семейных традиций. И Герман действительно, в юности, планировал поступать в духовную семинарию. Но страсть к лучшей жизни пересилила это желание. Он оставил все и уехал в Москву. Тогда он плевался от одного только упоминания их села – Языково, он стыдился своего провинциального происхождения. Теперь же он гордится своими корнями и предками. Ведь они были гораздо более порядочными людьми, чем он сам… Он повзрослел, а, может, просто постарел. Он до того наелся этой столичной жизни, что вихрем примчался в свое родное село, встав, словно кость в горле, мечтавшей о Малайзии жене и вечно недовольным детям. Ему стал противен Старый Арбат, сигарный клуб, бесконечные любовницы. Ему стал противен он сам.