Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 17 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Слушатели удивлялись наглости Найденова. Сам натравил Перелесова написать пасквиль и имеет дерзость ехать к Николаю Сергеевичу. Верно, он не знает, что Николай Сергеевич получил письмо от жертвы.
   – А может быть, узнал и хотел уговорить вас скрыть его.
   – Черт его знает. Теперь я понял, что это за человек! – негодующе заметил Заречный, вспоминая, как Найденов глумился над ним по поводу его речи и как рассказывал, что защищал его, а между тем сам же подговорил написать против него статью.
   «И каким я был трусом тогда!» – подумал Николай Сергеевич и почувствовал еще большую радость, что Найденов так основательно попался в своих подлых интригах.
   Подошел еще один профессор и сообщил, что слышал из верных источников, будто по поводу самоубийства Перелесова будет назначено следствие.
   На всех лицах мелькнули торжествующие улыбки.
   – Тогда он наверное вылетит! – заметил Заречный.
   – И давно пора, – проговорил Цветницкий.
   И все снова принялись бранить Найденова.
   Один только Косицкий слушал все это молча и грустно смотрел, как укладывают в гроб цветы.
   Маргарита Васильевна вошла с мужем и стала у дверей в соседней комнате – столовой квартирных хозяев. Невзгодин подошел к Заречной и, взглядывая на ее бледное, истомленное лицо, задумчивое и скорбное, спросил:
   – Что с вами? Зачем вы сюда пришли совсем больная?
   – Со мной ничего особенного. Просто устала… не спала ночь в дороге. Я только что из Петербурга. А вы где пропадали?
   – Работал. А поручение ваше завтра же исполню.
   – Спасибо.
   Она помолчала и вдруг промолвила чуть слышно:
   – А как это просто.
   – Что такое?
   – Да вот это.
   И Маргарита Васильевна едва заметным движением головы указала на гроб.
   Невзгодин удивленно взглянул на молодую женщину.
   – Вы хотите сказать, что просто расстаться с жизнью?
   – Ну да.
   – Уж не манит ли и вас эта простота?
   – По временам являются такие мысли.
   – Что это?.. Заразительность частых самоубийств?
   – Нет… Собственные размышления последнего времени.
   – И причины такого желания?..
   – Жить скучно! – прошептала молодая женщина, и на лице ее появилась такая скорбная улыбка, что Невзгодину сделалось жутко.
   – Как это, подумаешь, ужасно!..
   – А вы думаете, нет?
   – Но ваши планы деятельности и другие?
   – Оставить мужа?
   – Да.
   – Ведь вы сами же говорили, что одна деятельность не может удовлетворить женщину.
А в другой мой план не верили! – прибавила Маргарита Васильевна, и слабый румянец вспыхнул на бледных щеках.
   – Положим, говорил… Но из этого не следует, что нужно…
   – Мало ли что не следует! – перебила Маргарита Васильевна.
   – Вам полечиться надо.
   – Может быть.
   – И что это ныне за безволие какое-то у людей!
   Невзгодин сопоставил только что бывший у него разговор со Сбруевым с тем, что говорила Маргарита Васильевна. И того мучает двойственность положения, и в его речах чувствуется смутное желание выхода из него, хотя бы путем смерти… И эта вот тоже. Нечего сказать, тряпичное поколение в более стыдливых его представителях.
   Да и сам он разве не переживал в Париже такого настроения?
   Была полоса, когда и у него бродили мысли покончить с собой из-за проклятых вопросов, мучивших своей неприложимостью в жизни, и из-за отвергнутой любви к этой самой Маргарите Васильевне, без которой жизнь ему казалась несчастной… И ко всему этому одиночество и хроническое голодание.
   Но все это продолжалось у него недолго и бесповоротно прошло. Работа, горделивое желание борьбы, примеры мужества крупных личностей и сознание долга перед жизнью спасли его, направив мысли от своих маленьких личных печалей на более серьезные и общественные печали. Теперь он удивляется своему малодушию, и его удивляет малодушие людей, которые без борьбы, без всякой попытки найти выход в каком-нибудь общественном деле отдаются во власть нервных, личных настроений.
   Ему было жаль Маргариту Васильевну. Кто ее знает? Может быть, и в самом деле она приведет в исполнение свое желание оттого, что скучно жить. А ей скучно жить главным образом потому, что она никого не любит и жаждет любви.
   Надо поговорить с ней, успокоить ее, убедить куда-нибудь уехать на время.
   – Сегодня вы будете дома, Маргарита Васильевна?
   – Целый день.
   – Можно зайти к вам? Не помешаю?
   – Заходите… Я всегда рада вас видеть.
   – И уж больше не сердитесь на Фому неверного?
   – Нет… Тем более что он…
   – Был прав в своих сомнениях? – подсказал Невзгодин.
   – Не совсем, но до известной степени! – грустно промолвила Маргарита Васильевна. – Ведь это так просто и так ужасно! – прибавила она, указывая взглядом на гроб, и вся содрогнулась.
   «Бедняга! Боится, что и муж застрелится! Какая же он скотина, если пугает „этим“!» – подумал Невзгодин.
   В столовую вошел старенький священник из ближнего прихода. Он тотчас же принял соответствующий предстоящей требе серьезно-задумчивый вид, поклонился и торопливо начал облачаться в траурную ризу при помощи дьячка. Вслед за ним вошли певчие, и в комнате запахло водкой. Некоторые из певчих были пьяны по случаю праздника и едва стояли на ногах.
   Старенький священник подозрительно покосился на певчих и что-то шепнул дьячку.
   – Не в первый раз, батюшка! – успокоительно проговорил дьячок.
   В эту минуту в зале мгновенно наступила мертвая тишина. Все сразу смолкли, не окончив речей и повернув головы к раскрытым из залы в прихожую дверям.
   Почти на всех лицах застыло выражение необычайного изумления и негодования. Даже по лицу добряка Андрея Михайловича Косицкого пробежала гримаса, точно от какой-то физической боли, и старик густо покраснел, точно сделал что-нибудь нехорошее, и ему стало стыдно.
   Невзгодин переступил порог, взглянул и не верил своим глазам.
   Высоко подняв свою седую, коротко остриженную голову и ни на кого не смотря своими серыми, пронизывающими глазами, светившимися из-под очков резким, холодным, словно сталь, блеском, сквозь толпу пробирался вперед, к гробу, Найденов с обычным своим спокойным и надменным видом.


   Словно бы не замечая или не желая замечать того потрясающего впечатления, какое произвело его прибытие, он прошел вперед и остановился около кучки профессоров, ничем не выказывая своего волнения и еще выше поднимая голову. Только движение скул, замеченное Невзгодиным, могло обличить, что старый профессор отлично понимает, в какое убийственно-неприятное положение он поставил себя, явившись на панихиду.
   И Невзгодин, как художник, любовался дьявольским самообладанием и дерзкою наглостью Найденова, ожидая, что будет дальше и как его встретят профессора.
   Цветницкий, стоявший ближе к Найденову, первый поклонился, и Найденов, небрежно протянув ему руку, повел взглядом на остальных коллег. Еще два стыдливых нерешительных поклона, и ответный общий кивок Найденова.
   Заречный отвел глаза в сторону, будто не замечая бывшего своего профессора. Косицкий встретил взгляд и поклон Найденова, не ответил на него и только снова покраснел. Не поклонились Найденову еще двое.
   Это оскорбление нанесено было у всех на глазах. С известным ученым, тайным советником не хотели кланяться!..
   Как только Найденов вошел в залу, он сразу же понял, что Перелесов хорошо отомстил своему врагу. Эти изумленные, негодующие взгляды, эти презрительные улыбки почти в упор ясно говорили, что он возбуждает ненависть и что его все считают виновником самоубийства этого «болвана». Но возвращаться было уже поздно, и наконец не ему занимать наглости.
   И Найденов нарочно прошел вперед, к коллегам, уверенный, что никто из них не посмеет оскорбить его.
   Он знал их хорошо. Но, значит, Заречный показал всем письмо, и его, влиятельного профессора, считали настолько скомпрометированным этим самоубийством, что уже решились обнаруживать свои цивические чувства в оскорблении. Прежде ненавидели, но не смели. Теперь смеют.
   «Начинается расплата!» – снова пришла в голову Найденова мысль, не дававшая ему покоя после разговора с дочерью.
   И, внутренне почти равнодушный к нескрываемой ненависти всех этих людей и к нанесенному коллегам оскорблению («Они поплатятся за это!» – подумал старый профессор), он с ужасом и тоскою подумал, что дети могут узнать про все, что только что произошло.
   Побледневший, с презрительно скошенными тонкими безусыми губами, он все-таки не терял самообладания. Неподвижная, словно статуя, его высокая, сухощавая, выпрямившаяся фигура стояла перед гробом, и глаза его, горевшие злым огоньком, как у затравленного волка, вызывающе смотрели сверху прямо в лицо покойника.
   Священник хотел было начинать службу, но в это время из толпы вышел бледный как полотно Сбруев. Он подошел к батюшке и просил немного повременить.
   Все, ожидая чего-то необычайного, замерли. Найденов плотнее сжал совсем побелевшие губы, и глаза его, казалось, пронизывали покойника.
   Но в них блеснуло на мгновение что-то жалкое и беспомощное, когда Сбруев от священника подошел к нему и, не здороваясь и не поклонившись, взволнованно проговорил:
   – Господин Найденов. Я вынужден сказать, что вам не место здесь, у гроба покойника, который…
   От волнения Сбруев больше ничего не мог сказать.
   Найденов не проронил ни слова. Медленно, словно бы нарочно замедляя шаги, направился он через толпу, наполнявшую комнату, к дверям.
   Перед ним брезгливо расступались, точно перед зачумленным, его провожали злорадными взглядами, вслед ему посыпались проклятия, а он будто не видал и не слыхал ничего и шел, не склоняя под бременем позора своей седой, высоко поднятой головы, по-прежнему высокомерный, словно бы презирающий всех, и великолепный в своем бесстыдстве.
   – Этакая наглость! – раздавались голоса.
   Но, когда старый профессор вышел из квартиры и очутился на улице, самообладание его оставило.
   Он едва стоял на ногах и трясущимися губами беззвучно шептал какие-то угрозы и пугливо и растерянно озирался, словно боясь людей или не зная, куда ему идти. Наконец упавшим, точно чужим голосом он позвал извозчика.
   Когда он сел в сани, то как-то весь съежился, опустил голову и казался жалким и беспомощным, совсем не похожим на прежнего надменного старика.
   Он приехал домой и, когда слуга отворил ему двери, спросил:
   – Барышня дома?
   – Нет-с… Оне ушли с Михайлом Аристархычем тотчас после вас.
   Казалось, что известие успокоило несколько старика.
   Нетвердыми шагами дрожащих ног прошел он в кабинет и опустился в кресло.
   Через несколько минут пришла его жена, бледнолицая пожилая женщина с кроткими глазами, и, увидав мужа, испуганно спросила:
   – Аристарх Яковлевич… Что с тобой? Ты болен…
   – Ничего… Так… слабость… А где дети?
   – Ты разве их не видал?
   – Где?
   – На панихиде. Они пошли туда…
   – Они были там? – спросил Найденов глухим голосом.
   – Да. Лиза непременно хотела идти на панихиду… Да отчего это тебя так удивляет?
   Старый профессор поднял на жену взгляд, полный ужаса и тоски, и из груди его вырвался стон.


   Вскоре после панихиды Невзгодин сидел в кабинете Маргариты Васильевны.
   Она говорила:
   – Вы понимаете чужие настроения, Василий Васильич, но все-таки вы не знаете женской души. Вот вы давеча советовали лечиться…
   – Советовал и теперь настаиваю. Вы изнервничались в последнее время… Прежде вы были куда энергичнее…
   – Прежде?.. Прежде я надеялась, я ждала чего-то… А теперь?.. Разве вылечишь больную, неудовлетворенную душу бромом и обтираниями холодной водой? По совести вам говорю, как доброму приятелю: скучно жить.
   Проговорив эти слова, Маргарита Васильевна взглянула грустным, усталым взглядом на Невзгодина.
   – Это настроение пройдет…
   – Когда?.. Когда пройдут годы и я сделаюсь старухой.
   И, помолчавши, прибавила с тоской:
   – А жить так хочется! Ведь я не жила совсем, вы правду как-то говорили… Я никогда и никого не любила… Я не знала, что значит забыть себя для другого, жить с ним неразрывно и душою и телом и с радостью отдать за любимого человека жизнь… А именно такого счастия я и искала, о такой любви и мечтала, а между тем… этого не было и никогда не будет!
   – Отчего не будет? Разве вы не можете полюбить?
   – Быть может, могу, но не посмею… Страшно строить свое счастье на несчастье другого…
   – Во-первых, не всегда несчастье другого так сильно, а во-вторых, когда любят, то все смеют…
   – А вы, Василий Васильевич, когда-нибудь так любили?
   – Разве вы не знаете?
   – Как я могу знать?
   – Да ведь я вас так любил, Маргарита Васильевна!
   – Разве? – удивленно и в то же время обрадованно воскликнула Маргарита Васильевна.
   – И, знаете ли, дело прошлое, и потому сознаюсь вам, что в ту пору, когда вы отвергли мою руку, как руку легкомысленного и беспутного человека, я в Париже был в таком настроении, что мог наложить на себя руки.
   – Вы?
   – Я самый.
   – И из-за меня?
   – Не совсем из-за вас… Причиной отправиться к праотцам была не одна несчастная любовь, но и разные сомнения в том, следует ли жить на свете, не имея возможности переделать его радикально… Ну и, кроме того, одиночество… голодание.
   – И долго было такое настроение?
   – С месяц, пожалуй, бродили мысли о покупке револьвера… По счастью, денег не было.
   – Как же вы избавились от этих мыслей?
   – Один француз, безрукий старик – руку ему откорнали при усмирении Коммуны, – голодавший в соседней мансарде, высмеял меня самым настоящим образом и сказал, что уж если мне так хочется умереть, то лучше поехать в Южную Америку и поступить в ряды инсургентов… По крайней мере одним солдатом больше будет против правительства. Старик чувствовал ненависть ко всякому правительству… Но так как мне не на что было ехать в Южную Америку, то я занялся работой, достал уроки… читал… думал… и скоро устыдился своего намерения, сообразил, что я не один на свете, отвергнутый любимой женщиной, и не один со своими требованиями перекроить подлунную… Да и чтобы перекроить, надо жить, а не умирать… И, как видите, я не раскаиваюсь, что живу на свете и строчу повести и рассказы, хотя и я, как и вы, не знаю той любви, о которой вы мечтали…
   – И которой не желали вы?
   – Кто вам это сказал? Ведь и у меня губа не дура! Очень бы хотел полюбить женщину, которая была бы хороша, как Клеопатра Египетская, умна, как Маргарита Пармская, если только она в самом деле была так умна, как пишут историки, и притом не делала бы сцен ревности, не хлопала бы глазами, когда говорят про общественные дела, и была бы и любовницей, и отзывчивым другом, и хорошим товарищем… Я даже готов был бы сбавить кое-что из своих требований… Но пока такой любви нет, я нахожу, что можно и без нее жить… Разве жизнь, в самом деле, в одной только любви?
   – Для вас, мужчин, пожалуй. А для женщины, такой, какая она теперь, только в любви. Я только недавно это поняла. Поняла и почувствовала тоску жизни! – грустно прибавила Маргарита Васильевна.
   Она помолчала и продолжала:
   – И знаете ли, Василий Васильич?.. Я много-много думала за это время о своем положении и не знаю, на что решиться…
   – То есть – разойтись с мужем или нет?
   – Да.
   – Что же вас останавливает?
   – Тогда решение у меня было твердое – оставить его.
   – А теперь?
   – Мне страшно… Если он, как Перелесов…
   – Этого не будет.
   – А если?
   – Ну так что ж! Человек, женившийся на женщине, которая его не любит… Ведь он знал, что вы его не любите?
   – Знал.
   – Такой человек, если и застрелится, не может возбуждать раскаяния… И надо быть великим эгоистом, чтобы стращать этим…
   Невзгодин скоро ушел.
   Маргарита Васильевна, оставшись одна, снова задумалась.


   Как только по Москве разнесся слух о том, что произошло перед панихидой, и, разумеется, слух, изукрашенный самыми фантастическими узорами, – жрецы науки засуетились, словно муравьи в потревоженном муравейнике.
   Одни возмущались поступком Сбруева, другие злорадствовали, немногие сочувствовали, но всякий думал о себе, – как бы не случилось чего-нибудь неприятного по этому случаю. Как бы не подумали, что он одобряет дерзкую выходку своего коллеги против Найденова.
   Хотя все хорошо знали, что старый профессор сыграл очень некрасивую роль в деле, которое привело к самоубийству Перелесова, тем не менее некоторые из господ профессоров тотчас же решили – ехать к Найденову, чтобы засвидетельствовать ему свое сочувствие и выразить негодование по поводу выходки Сбруева, рассчитывая, что Найденов, во всяком случае, сумеет выпутаться из этой истории и остаться формально вне всякого подозрения. Следовательно, ехать к нему необходимо, а не то он потом припомнит и сделает такую пакость, что и не ожидаешь.
   И на другой же день после панихиды к нему поехали не только профессора, считавшие Найденова своим, но даже и некоторые из считавших его «чужим». В числе таких был и профессор Цветницкий, хваставший перед панихидой, что не подаст руки Найденову, и первый протянувший руку.
   Однако ни один из посетителей не был принят.
   Старый слуга всем говорил, что барин не совсем здоров и не принимает, и визитерам пришлось оставлять только свои карточки.
   Действительно, Найденов со вчерашнего дня чувствовал себя нехорошо, хотя и скрывал это от жены и детей. Он испытывал непривычную слабость, утомленность и временами головокружение. Ему все было холодно. Он осунулся и как-то сразу одряхлел. И только его глаза, по-прежнему умные, пронизывающие, порой зажигались лихорадочным блеском.
   Карточки, которые подавал ему слуга, по-видимому, не доставили ни малейшего удовольствия старому профессору.
   Напротив! Прочитывая фамилии коллег и разных других лиц официального мира, считавших долгом заявить о своем сочувствии, Найденов с брезгливой усмешкой, кривившей его тонкие губы, бросал их на письменный стол.
   Сам никому не веривший, он не верил и другим и, хорошо понимая мотивы этого сочувствия, знал, что через неделю-другую, когда уже он не будет влиятельным в университете лицом, ни одна душа не подъедет к крыльцу его дома, и все будут его поносить.
   После долгой безотрадной думы решение уже им принято. Он подаст в отставку, уедет из Москвы и посвятит остаток жизни одной науке.
   Как ученого его вспомнят!
   Все остальное, из-за чего он, умный и самолюбивый человек, лгал и не останавливался ни перед чем во всю свою жизнь, теперь потеряло в глазах его всю прежнюю цену: и прелесть власти, и успех ловко веденной интриги, и накопление богатства, и видное положение, которого он домогался всякими правдами и неправдами и которое уже ему было обещано в ближайшем будущем.
   Все это казалось ему теперь ненужным, бесцельным, неумным, и вся его жизнь вне науки представлялась ему сплошной ложью, приведшей его именно к тому, чего он так боялся.
   И не потому он решил уйти, что один «глупец» застрелился, а другой осмелился публично оскорбить его. И не потому, что в обществе считают его виновником самоубийства…
   Он понимает действительную цену русского общественного мнения и давно равнодушен к нему, хорошо зная, что не в нем опора для людей, ищущих успеха в жизни. И он не чувствует себя виноватым в самоубийстве Перелесова. Вольно же было ему переусердствовать и написать глупую подлость вместо умной. Вольно ж ему было с радостью влезать в шкуру предателя и потом жаловаться, что его соблазнили! Не особенно сердил старого профессора и Сбруев. Он был бы уволен за свою дерзость – и делу конец. Пусть надевает лавры жертвы за свои цивические добродетели и сопьется.
   Не это все заставляет старого профессора все ниже и ниже опускать свою голову и думать горькую думу о полнейшем одиночестве, на которое он отныне обречен. Не это.
   Хотя между ним и детьми не было никакого объяснения, но уже вчера в страдальчески-скорбном взгляде Лизы и в мрачной застенчивости сына он прочел свой приговор.
   Они все видели, все слышали, и даже больше, чем могли выдержать их нервы, и, словно бы виноватые, чувствуя на себе позор их отца более, чем он сам, крадучись, вышли из толпы, бледные и приниженные, полные ужаса и недоумения…
   Но, при всем желании сомневаться, сомнения были невозможны. Кто-то, очевидно не знавший детей Найденова, еще до появления его на панихиде, читал рядом с ними списанное письмо Перелесова к их отцу. Они слышали его и не знали, куда деваться, чувствуя, как горят их щеки краской стыда.
   А кругом имя отца произносилось вместе с проклятиями.
   И наконец эта зловещая тишина при его появлении… потом слова Сбруева и удаление отца, сопровождаемое общей нескрываемой ненавистью.
   Брат и сестра возвратились домой потрясенные, полные ужаса и скорби.
   Перед тем что позвонить, они, до сих пор не проронившие ни единого слова, вдруг бросились друг другу в объятия и заплакали, как маленькие дети, несчастные и беспомощные.
   – Мамочка не должна ничего знать… Слышишь, Миша? – прошептала наконец Лиза, глотая рыдания…
   – Боже сохрани! – ответил юноша.
   И, утирая слезы, порывисто прибавил:
   – Господи! За что? За что? Разве можно жить после того, как отец…
   Он называл теперь отца не папой, как раньше.
   Не докончив фразы, он закрыл руками лицо.
   – Что ты, Миша… голубчик… Какие мысли! – вздрагивая всем телом, прошептала Лиза, в голове у которой тоже мелькали мысли о том, что жить невозможно.
   – Какая ж это жизнь!.. Это не жизнь, а позор… Кто мог бы подумать!
   – Надо быть мужественным, Миша… Надо своею жизнью искупить грехи отца… вот что надо…
   – Такого греха ничем не искупишь…
   – И у нас мама… Не забывай этого, Миша… И дай слово, что ты будешь помнить это! – значительно прибавила сестра… – Дай!..
   – Ничего я не могу понять… Ничего… Тяжко, Лиза…
   Они крепко пожали друг другу руки и вытирали слезы.
   Через минуту брат позвонил.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное