Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 13 из 21)

скачать книгу бесплатно

   И неудачная в глазах его работа вызвала в нем желание написать что-нибудь лучшее. Что-то в нем говорило, что он может это сделать – надо только упорно работать над своими вещами, отделывать их, добиваться правды и жизни…
   Невзгодина потянуло к писанию. Он стал пересматривать свои рукописи, и одна из них показалась ему стоящей переработки. Тема интересная.
   Невзгодин принялся было переделывать написанный рассказ, но вместо того стал писать заново. И новый совсем не походил на прежний.
   Наконец рассказ был окончен вчерне, и Невзгодин стал переписывать рукопись. И снова исправлял и переделывал.
   В это время, как-то утром, коридорный подал Невзгодину письмо.
   Оно было от Маргариты Васильевны. Она передавала приглашение Аносовой участвовать в литературном чтении и просила поскорей съездить к Аглае Петровне за рекомендательным письмом к Измайловой и побывать у богатой купчихи. В приписке Маргарита Васильевна пеняла, что Невзгодин совсем ее забыл.
   Невзгодин был раздражен, что его отрывают от работы, и довольно сухо ответил, что он, конечно, на литературном вечере участвовать не будет и удивляется, с чего это «великолепная вдова» зовет читать начинающего писателя. Что же касается до визита к Измайловой, то он поедет к ней через неделю. Раньше невозможно.
   В конце третьей недели затворничества Невзгодина рассказ окончательно переписан два раза четким красивым почерком на четвертушках парижской синей бумаги и почти без помарок. Автор перечитывает рукопись. Ему кажется, что вышло недурно.
   Радостный и веселый, словно бы он внезапно отделался от какой-то болезни или освободился от гнетущего обязательства, он бережно прячет рукопись и от чар фантазии возвращается в мир действительности. Он забывает всех своих героев, с которыми жил в течение трех недель, словно до них ему нет уж более дела, и только теперь чувствует, как он разбит и утомлен после долгой, непрерывной работы. Спина болит, нервы болезненно напряжены. И он доволен, как ребенок, что работа кончена, и жаждет отдыха, развлечения. Ему снова хочется знать, что делается на свете, и видеть людей.
   Только теперь Невзгодин обратил внимание на обстановку, в которой он работал, не замечая ее… В его комнате грязь была невозможная. Повсюду пыль. Воздух спертый, пропитанный табаком. Письменный стол завален окурками… На полу сор и листы разорванной бумаги. Кровать не убрана.
   «Скорее вон, на воздух!» – решил Невзгодин, удивляясь, как он мог не замечать всего этого свинства.
   Он надавил пуговку звонка. Прошло добрых пять минут, пока явился коридорный Петр, молодой человек меланхолического вида, в засаленном сюртуке.
   – Ну, Петр, окончил работу! – весело воскликнул Невзгодин. – Теперь можете прибрать. Видите, какая везде гадость.
   – То-то грязновато.
Да ведь вы сами приказывали не мешать. Я и не мешал. И, осмелюсь спросить, много вы получите за эти ваши сочинения?
   – За то, что теперь написал?
   – Так точно-с.
   – Да думаю, рублей триста дадут.
   – Это за писанье-то? – недоверчиво протянул Петр.
   – Да.
   – Так я бы, Василий Васильич, на вашем месте все сидел бы да писал. Деньжищ-то за год сколько!
   – Попали бы в сумасшедший дом, Петр! – засмеялся Невзгодин. – Я вот три недели работал, и то спина болит. Почистите-ка мне ботинки да принесите воды.
   Петр вышел и скоро вернулся с водой и налил ее в умывальник.
   – Когда я уйду, вы уж, пожалуйста, хорошенько уберите комнату, Петр! – говорил Невзгодин, умываясь.
   – Форменно уберу, как следует к празднику.
   – К какому?
   – А вы, видно, барин, за работой и забыли, что сегодня сочельник!
   – И впрямь забыл…
   – А кушать сегодня дома будете?.. Уже пятый час, а вы не обедали.
   – Сегодня я вашей дряни не буду есть. Сегодня я кутну, Петр, и пообедаю где-нибудь в порядочном трактире по случаю окончания работы… А что же ботинки?
   Петр взял ботинки из-под кровати, обтер пыль и проговорил:
   – Чищены, Василий Васильич… Блестят… Так вы говорите – триста рублей?
   – Другие и больше получают…
   – За такую легкую работу? Сиди да пиши!
   – Попробуйте-ка… А у меня был кто-нибудь за это время?
   – Только вчера одна дама спрашивала. Не допустил, как вы приказывали. Сказал: сочиняют, мол.
   – Спасибо, что не пустили, только вперед говорите просто, что занят… А карточки дама не оставила?
   – Нет-с. Если опять придут, принимать?
   – Примите.
   Невзгодин кончил мыться и, утирая лицо, кинул вопрос:
   – А дама старая или молодая?
   – Средственная, но только очень видная. И фасонисто одетая.
   – Худощавая? Блондинка? – спрашивал Невзгодин, предполагая, что заходила Маргарита Васильевна.
   – Нет-с. В полной комплекции, как следует, и брунетистая… С пинснетом…
   – Странно. Кто бы мог быть?
   Петр, любивший-таки поболтать, стоял у притолоки и посматривал, как Невзгодин одевается.
   Он недоверчиво усмехнулся словам Невзгодина и промолвил:
   – Очень даже бельфамистая дама, Василий Васильевич.
   И, помолчав, прибавил уверенно:
   – Они беспременно вскорости придут.
   – Почему вы думаете?
   На длинноносом, прыщеватом лице долговязого коридорного мелькнула тонкая улыбка, и он значительно ответил:
   – Хоть я и необразованного звания человек, а кое-что, слава богу, могу понимать, Василий Васильич. Барыня очень настоятельно желала вас видеть и выспрашивала, когда вы можете принять и, вообще, по какой причине не принимаете и здоровы ли. Обстоятельно выспросила.
   – Что же вы сказали?
   – Сказал: никуда, мол, не выходит и все сочиняет, а когда примут, неизвестно. Как, мол, окончат сочинять.
   – А она?
   – Усмехнулась. Ежели без вас придут, как обнадежить, Василий Васильич?
   – Скажите, что завтра утром до двенадцати я дома.
   – Слушаю-с. А из пятьдесят второго номера актерка сбежала! – доложил Петр, почему-то сообщавший Невзгодину обо всех событиях в «Севилье».
   – Как сбежала?
   – Очень просто.
   – В чем же это ваше «очень просто»?
   – За два месяца не заплатила и… тю-тю. Довольно даже ловко… и с чемоданами. А хозяин озлился – беда! Ищи-ка, сделай одолжение! – говорил Петр, по-видимому, сочувствовавший «актерке», помогая Василию Васильевичу надеть пальто.


   С видом счастливого школьника, вырвавшегося на свободу, вышел Невзгодин из своей грязной комнаты.
   Ему было как-то весело и легко после усидчивой работы. Впереди предстояла близкая получка гонорара, а пятьдесят рублей, бывшие у него в кармане, и незаложенные золотые часы вполне поддерживали бодрое настроение духа такого богемы по натуре, каким был Невзгодин. Он глядел на будущее без страха и боязни и не особенно думал о каких-нибудь постоянных занятиях, надеясь, что писательство, если пойдет удачно, его прокормит… Много ли ему надо?
   Он беззаботно насвистывал какой-то мотив, предвкушая удовольствие побыть на людях, как вдруг из-за поворота коридора показалась высокая полная женская фигура и шла прямо на него.
   – Та самая, что были вчера! – не без торжества шепнул Петр, следовавший сзади.
   Невзгодин остановился, перестал свистать и вглядывался в приближавшуюся барыню, которая так очаровала Петра.
   В полутьме коридора он не мог разглядеть ее лица, но в ее высокой полноватой фигуре и особенно в походке, слегка переваливающейся, было что-то близко знакомое.
   – Вы меня не узнали, Невзгодин? – произнесла дама, приблизившись к нему и протягивая с товарищескою бесцеремонностью руку в черной лайке… – Окончили сочинять, как выражается ваш Лепорелло? Надеюсь, пожертвуете мне несколько минут. Я к вам по делу и очень рада вас видеть! – мягко прибавила она.
   С первых же звуков этого твердого, уверенного и несколько резковатого голоса, в котором едва слышна была веселая, покровительственно-ироническая нотка, Невзгодин узнал свою жену.
   Он не испытывал ни малейшего неприязненного чувства при виде этой, когда-то очень близкой ему женщины, с которой так легкомысленно сошелся, пленившись под влиянием хандры и одиночества на чужбине ее рассудительностию, практичностию, упорным трудолюбием в занятиях наукой и – главное – здоровой, свежей красотой, вызывающей своей кажущейся невозмутимостью. Он, в свою очередь, тоже рад был увидать жену, с которой, благодаря ее такту и уму, разошелся так хорошо и так основательно, без сцен, без взаимных упреков, после короткого супружества, показавшего, как чужды они друг другу по характеру, взглядам, уму, привычкам.
   Невзгодин раздражался, бывало, и едко подсмеивался, когда она донимала его поучениями об умеренности и аккуратности, но никогда не обвинял ее серьезно и не чувствовал ненависти, понимая упрямое упорство ее сильного характера, с каким она хотела подчинить себе мужа, рассчитывая сделать из него такого же трезвенного, уравновешенного человека, каким была сама. Он скучал с ней, но не мог ее не уважать за последовательность. Он знал, что и она считала замужество ошибкой, мешающей ее занятиям, и был благодарен ей за правдивость, с какою она в этом призналась, ни на минуту не представляясь жертвой.
   Очутившись теперь лицом к лицу с женой, Невзгодин оставался в прежнем веселом настроении. Только к этому настроению прибавилось что-то иронически-добродушное и вместе с тем любопытное, точно он ждал, что жена, как бывало в Париже, сделает ему какой-нибудь выговор с соответственным научным объяснением.
   Невзгодин крепко пожал руку жены и с изысканною любезностью джентльмена ответил:
   – К вашим услугам, Марья Ивановна… И сколько угодно минут… Я только что кончил сочинять и совершенно свободен. И я, право, рад вас видеть, но только не в этой темноте. Не угодно ли ко мне в комнату… Только извините… Вы найдете в ней беспорядок, и она еще не убрана.
   – Так поздно и не убрана? Вы тот же богема?
   – Тот же… Работал…
   – Разве работа мешает порядку? – слегка усмехнулась Марья Ивановна.
   Невзгодин отворил двери. Оба, и муж и жена, с любопытством взглянули друг на друга прежде, чем войти в комнату.
   Такая же, как и была, свежая, здоровая и румяная, с теми же правильными, несколько резкими чертами красивого лица римской матроны из русских купчих, побывавшей парижской студенткой. То же самодовольно-уверенное выражение в карих глазах под соболиными бровями, глядевших через pince-nez на прямом крупном носе, что придавало лицу еще более серьезный и в то же время несколько вызывающий вид. И одета она была с обычной умышленной скромностью, не лишенной своеобразного кокетства: черная шерстяная юбка, черная хорошо сидевшая жакетка, опушенная черным мехом, черное боа, черные перчатки и черная шапочка на голове.
   «Еще более раздобрела, несмотря на усердное занятие наукой!» – подумал Невзгодин, заметив пополневший бюст, и не без любопытства и не без некоторого смущения ждал, что будет, когда аккуратная до педантизма его чистеха жена войдет в комнату, в которой действительно была невозможная грязь.
   И действительно, только что Марья Ивановна вошла в комнату, как на ее лице выразился ужас, и она воскликнула:
   – Да ведь это нечто невероятное… Тут целые недели не убирали…
   – Вроде этого, Марья Ивановна! – виновато промолвил Невзгодин.
   – И вы могли жить в таком свинстве?
   – Как видите… Даже не замечал… Увлекся работой… Да вы присядьте, Марья Ивановна… Вот сюда…
   Невзгодин бросился снимать со стула бумаги.
   Марья Ивановна подобрала юбку и осторожно присела, продолжая с брезгливым видом озирать комнату.
   Невзгодин хотел снимать пальто, но жена его остановила:
   – Не снимайте, Невзгодин… Я сейчас ухожу и вас не хочу держать в этой клоаке.
   Он присел в пальто.
   – Посмотрите на себя, как вы осунулись и побледнели, Невзгодин, – продолжала Марья Ивановна. – Живя так, вы схватите чахотку… Ведь это безобразие… Видно, что некому за вами присмотреть… И долго вы сочиняли?..
   – Три недели.
   – И никуда не выходили? Работали по-русски – запоем?
   – Запоем.
   – Безобразие! Вам жизнь, что ли, надоела?
   – Пока нет еще.
   – Так не делайте таких опытов над собой и не живите по-азиатски. У вас от одного табачного дыма можно задохнуться. А какой развод микробов! Как вам не стыдно, Невзгодин? Кажется, образованный человек и…
   Марья Ивановна вдруг остановилась и засмеялась.
   – Да что ж это я? Пришла к вам по делу, а вместо этого читаю вам нотации…
   – Читайте, не стесняйтесь, Марья Ивановна. Я стою их! – весело проговорил Невзгодин.
   – Все равно, бесполезно… Вас не переделаешь… Но, без шуток, так жить ведь нельзя… Вид у вас совсем скверный…
   – Я думаю перебраться отсюда.
   – Обязательно. И знаете ли что, Невзгодин?
   – Что, Марья Ивановна?
   – Вам нужна нянька, которая смотрела бы за вами… Ну, конечно, нянька-женщина. Если я поселюсь в Москве и найму квартиру, милости просим ко мне жильцом. Я охотно буду смотреть за вами… Право, говорю серьезно.
   – А я так же серьезно благодарю вас и готов быть вашим жильцом, Марья Ивановна, если только долго усижу в Москве…
   – Ну, а мое дело в двух словах. Я пришла просить вас…
   – Развода? – подсказал Невзгодин.
   – Он мне пока еще не нужен. Быть может, нужен вам?
   В словах ее звучала любопытная нотка.
   – И мне, слава богу, не требуется…
   – Больше глупости не повторите?
   – Постараюсь.
   – Мне нужен вид на жительство. Я, конечно, могла написать вам об этом, но мне хотелось повидать вас… У нас ведь нет друг к другу… ненависти… Не так ли? И мы, я думаю, можем продолжать знакомство…
   – Еще бы… На какой срок вам нужен вид?
   – На год, на два, как знаете. Пока меня прописали по заграничному паспорту, но полиция требует вид от вас.
   Невзгодин обещал достать его после праздников.
   – Куда прикажете доставить?
   – В меблированные комнаты Семенова, на Девичьем поле, в Тихом переулке… Я там остановилась. Близко к клиникам. Я приехала сюда держать экзамены. Пока я лишь французская докторесса.
   – Давно вы приехали?
   – Три дня тому назад.
   – И уже начали заниматься?
   – С завтрашнего дня начну. Если хотите зайти, помните, что я могу вас принять только утром, по воскресеньям. Остальное время я буду заниматься и ходить в клиники… Ну, а вы… химию бросили?
   – Нет.
   – Говорят, ваша повесть скоро появится.
   – В январе.
   – Любопытно будет прочесть. Непременно прочту после экзаменов… А еще говорят…
   Марья Ивановна насмешливо усмехнулась.
   – Что еще говорят?..
   – Будто вы снова увлечены Заречной…
   – Вранье, Марья Ивановна…
   – И я не поверила… Вы не способны увлекаться серьезно… Ну, однако, идемте…
   Марья Ивановна встала, но, прежде, чем выйти из комнаты, отворила форточку.
   – Вы все та же, Марья Ивановна? – усмехнулся Невзгодин.
   – Какая?
   – Любите порядок и живете по строгому расписанию.
   – Еще бы. Да и поздно меняться. И вы такой же…
   – Какой?
   – Неосновательный…
   Они вместе вышли на подъезд.


   Погода была отличная. Только что выпал снег и блестел под солнцем. Мороз был несильный.
   Невзгодин с наслаждением вдыхал свежий воздух, словно бы опьяненный им.
   – Вы куда, Марья Ивановна? Не прикажете ли подвезти вас?
   – После сиденья да ехать? Вы с ума сошли, Невзгодин! Вам необходимо прогуляться. Мне надо к шести часам быть на Арбате, у тети. А вам в какую сторону?
   – К Тестову обедать…
   – Богаты, что ли?
   – Положим, не богат, но после обедов в «Севилье» хочется побаловать себя…
   – И транжирить деньги? Все тот же. Нам по дороге… Пойдемте пешком.
   И она было направилась. Невзгодин ее остановил:
   – Марья Ивановна! Прокатимся лучше в санках. Дорога отличная и…
   – И что еще?
   – Признаться, я дьявольски хочу есть.
   – Отсюда недалеко. Вам полезно пройтись. Идемте! – властно почти приказала Марья Ивановна.
   – Идемте! – покорно произнес Невзгодин.
   Скоро они вышли на Кузнецкий мост. Там было много народу, и особенно кидалась в глаза предпраздничная суета. У всех почти были покупки в руках.
   На тротуаре было тесновато. Невзгодин предложил жене руку.
   Они пошли теперь скорее, рука об руку, оба веселые и оживленные, посматривая на пешеходов, на богатые купеческие закладки, на витрины магазинов и меняясь отрывочными фразами.
   Невзгодин невольно вспомнил, как вскоре после супружества они так же гуляли по воскресеньям по парижским бульварам или где-нибудь за городом, но тогда их прогулки обыкновенно кончались спорами и взаимными колкостями.
   А теперь они так мирно беседуют, что со стороны можно подумать, что гуляют влюбленные. Вот что значит быть мужем и женой только по названию!
   Невзгодин улыбнулся.
   – Вы чего смеетесь?
   – Вспомнил, Марья Ивановна, как мы гуляли с вами в Париже.
   – Для вас это очень неприятные воспоминания? Признайтесь?
   – Как видите, во мне не осталось злого чувства… А вы как обо мне вспоминали, Марья Ивановна? Лихом? Или никак не вспоминали?
   – Напротив, часто и всегда как о порядочном человеке, которому только не следует никогда жениться… Вот и обменялись признаниями! – засмеялась Марья Ивановна.
   У пассажа Попова экипажи ехали шагом. В маленьких санках, запряженных тысячным рысаком, сидела Аносова. Она увидела Невзгодина с женой и смотрела на них во все глаза, изумленная и взбешенная, точно ей нанесена была какая-то обида.
   Невзгодин взглянул на нее. Она отвела глаза в сторону.
   – Глядите, Марья Ивановна, на московскую красавицу Аносову. Вон она на своем рысаке. Трудно сказать, что лучше: великолепная вдова или рысак.
   – Она стала еще красивее, чем была в Бретани, когда я ее видела.
   – Прелесть… Эта белая шапочка так идет к ней.
   – Вы с ней продолжаете знакомство?
   – Раз встретился. У нее еще не был. Собираюсь с визитом. Кстати и дело есть.
   Они подходили к театру.
   – До свидания, Невзгодин, – проговорила Марья Ивановна, высвобождая руку. – Нам дальше не по пути.
   Невзгодину вдруг пришла мысль пригласить жену обедать. Все не так скучно, чем одному, и вдобавок он расспросит о парижских знакомых. К тому же он знал, что Марья Ивановна любила хорошо покушать, но была слишком скупа, чтоб позволить себе такую роскошь.
   Невзгодин спросил:
   – Вы к тетке обедать, Марья Ивановна?
   – Да, к шести часам… Надеюсь, не опоздала? Без двадцати шесть! – облегченно проговорила она, взглянув на часы. – Прощайте, Невзгодин.
   Но он пошел рядом с ней.
   – Нет, позвольте… У меня к вам просьба!
   – Какая?
   – Сделайте мне честь, примите мое приглашение пообедать вместе у Тестова?
   Марья Ивановна изумленно взглянула на Невзгодина.
   – С чего вам вдруг пришла в голову такая дикая фантазия? – строго спросила она, пытливо взглядывая на Невзгодина.
   Но вид у него был самый добродушный.
   – Что ж тут дикого? Мне просто хочется пообедать вместе, порасспросить о парижских знакомых и выпить бокал шампанского не за ваше здоровье, – вы и так цветете! – а в благодарность…
   – За то, что мы так скоро разошлись? – перебила молодая женщина.
   – И не сделались врагами…
   – Вы по-прежнему сумасшедший и мотыга!.. Но ведь вам будет скучно со мной… Пожалуй, мы к концу обеда побранимся…
   – Едва ли… Ведь после обеда мы разойдемся в разные стороны.
   – Или вы, как писатель, хотите изучить меня? Так ведь довольно, кажется, изучили?..
   – Это уж мое дело.
   – И наконец я обещала тете…
   – Пошлем посыльного.
   Марья Ивановна все еще колебалась.
   Хорошо изучивший ее Невзгодин сказал:
   – Или вы боитесь, что скажут ваши тети и дяди, если узнают, что вы обедали в сочельник с мужем, которого бросили и которого ваши родные считают, конечно, за самого беспутного человека в подлунной?
   – Я никого и ничего не боюсь… Идемте обедать! – решительно проговорила Марья Ивановна.
   Они повернули и пошли под руку через площадь.
   – Вот спасибо, что не отказали, Марья Ивановна.
   – Но только я обедаю с вами с условием…
   – Заранее принимаю какие угодно.
   – Мы будем обедать скромно… Вы не будете бросать даром деньги.
   «Все та же скупость. Даже чужие деньги жалеет!» – подумал Невзгодин и ответил:
   – Будьте покойны.
   – И я вам не позволю много пить…
   – Буду послушен, как овечка, Марья Ивановна.
   Через несколько минут Невзгодин с женою сидели в общей зале ресторана, за небольшим столом, у окна, друг против друга, на маленьких бархатных диванчиках, как бывало в Париже, обедая по воскресеньям, в короткие медовые месяцы их супружества, в дешевых ресторанах.
   Без меховой жакетки, простоволосая, с тяжелой темно-каштановой косой, собранной на темени, без завитушек спереди, гладко зачесанная назад, Марья Ивановна выглядела моложавее и менее полной в своем черном, обшитом у ворота белым кружевом, платье, тонкая ткань которого плотно облегала ее роскошный бюст. И ее румяное лицо, с легким пушком на полноватой, слегка приподнятой губе, под которой сверкали крупные зубы, и с родинкой на резко очерченном подбородке, и вся ее крепкая, плотная, хорошо сложенная фигура дышали могучим здоровьем и физической крепостью женщины, заботящейся о том сохранении силы, красоты и свежести тела, которое французы метко называют: «soigner la bete» [15 - следить за собой (фр.). Букв.: заботиться о животном.]. Недаром же Марья Ивановна научилась в Париже ежедневно обливаться холодной водой, делать гимнастику, ездить на велосипеде и вообще культивировать в себе здоровое животное по всем правилам гигиены и физического воспитания.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное