Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 11 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Вот о нем я и хочу с вами поговорить и привлечь к нему в качестве талантливого помощника… Не лишнее прибавить, что дело это может принести нам обоим хорошее вознаграждение… Ведь вы, я полагаю, не прочь от хорошего заработка… Ваше министерство финансов, верно, не в блестящем состоянии? – шутливо и, казалось, не без участия спрашивал Найденов.
   – Признаться, не в блестящем.
   – Вот видите. Ученая профессия не очень-то балует нас в материальном отношении. Вот и я еле-еле свожу концы с концами! – пожаловался Найденов.
   Заречный про себя усмехнулся, слушая эти жалобы скупого старика, который имел и деньги и получал из разных мест жалованье, которого далеко не проживал.
   – А дельце, которое я задумал, весьма недурное и выгодное.
   Молодой профессор подозрительно насторожился.
   – Не догадываетесь? – спросил Найденов.
   – Решительно не догадываюсь.
   – Я вам предлагаю быть моим сотрудником по составлению учебника. Одному мне этим заняться некогда, но я возьму на себя общую редакцию и охотно поставлю свое имя рядом с вашим.
   «Ловко! Мне, значит, вся работа!» – подумал Заречный.
   – Что же вы не благодарите вашего старого учителя, Николай Сергеич! – воскликнул Найденов. – Заметьте, я к вам обратился, а ни к кому другому… С вами хочу поделиться и ни с кем больше! – шутя прибавил он.
   – Очень вам благодарен, Аристарх Яковлевич, но… – Заречный замялся.
   – Какие тут могут быть «но». Не понимаю!
   – Мне, видите ли, Аристарх Яковлевич, в настоящее время трудно взять на себя какую-нибудь работу. Я должен окончить свою книгу. И без того она затянулась, а мне бы…
   – Что ваша книга? – нетерпеливо перебил Найденов. – Она потерпит, ваша книга… И что она вам даст… Гроши и листочек лавров… А учебник принесет хорошие деньги. А лавры от вас не уйдут… Когда человек обеспечен, и книги лучше пишутся… Очень просил бы вас не откладывать нашего дела. Оно меня очень интересует. Вы, коли захотите, работать можете быстро. Приналягте, и к будущему году мы могли бы пустить наш учебник.
   – Вы обратились бы к Перелесову, Аристарх Яковлевич. Он свободен и, кроме того, нуждается. Мне кажется, он отлично справился бы с работой.
   – Что мне Перелесов. Он бездарен. Мне нужны вы, Николай Сергеич! – резко промолвил старик.
   И, тотчас же смягчая тон, прибавил:
   – Вы меня просто удивляете. Такое предложение, и я вас еще должен упрашивать… Что сие значит?
   – Но, право же, мне некогда.
   Старик пристально взглянул на Заречного.
   – Да вы не виляйте, коллега, а говорите прямо… Видно, испугались, что потеряете репутацию либерального профессора, и боитесь, если учебник обругают? Вам еще не надоело сидеть между двух стульев? Так бы и сказали, а то «некогда»! И знаете ли что? Вам легко остаться в ореоле излюбленного человека и героя… Можно и не объявлять вашего имени на учебнике… Я один буду значиться автором, а с вами мы сделаем условие о половинных барышах.
Таким образом, и волки будут сыты и овцы целы, уж если вы так боитесь замочить ножки!.. При такой комбинации, надеюсь, у вас время найдется, любезный коллега! – с циничною улыбкой прибавил Найденов.
   Темный свет лампы под зеленым абажуром мешал Найденову увидать, как побледнел Николай Сергеевич, стараясь сдержать свое негодование.
   – К сожалению, и при этой комбинации у меня не найдется времени, Аристарх Яковлевич!.. – ответил Заречный.
   – Не найдется? – переспросил Найденов.
   – Нет, Аристарх Яковлевич. Простите, что не могу быть вам полезен.
   Наступило молчание.
   Старый профессор несколько мгновений пристально глядел на Николая Сергеевича.
   – Боитесь, что узнают и что тогда вы прослывете отступником и ретроградом вроде меня? – со злостью кинул он, отводя взгляд.
   – Боюсь поступить против убеждения, Аристарх Яковлевич.
   – В таком случае прошу извинить, что обратился к вам! – холодно и высокомерно произнес Найденов.
   И после паузы, едва сдерживая гнев, прибавил со своей обычной саркастической усмешкой.
   – Я полагал, что вы последовательнее и не побоитесь логических последствий компромисса, о котором так блестяще говорили на юбилейном обеде… Оказывается, что вы и с компромиссом хотите кокетничать… Вы уже собираетесь?.. До свидания, коллега!
   И, привставая с кресла, едва протянул руку и значительно проговорил.
   – Желаю вам не раскаяться, что поступили как мальчишка!
   Заречный молча вышел от него, понимая, что теперь Найденов его враг.
   И он еще больше трусил за свое положение.


   Когда Николай Сергеевич, приехавши домой, позвонил, Катя стрелой бросилась к подъезду, заглянув все-таки на себя в зеркало в прихожей, и торопливо отворила дверь.


   В прихожей, снимая шубу, она с некоторой аффектацией почтительности исправной горничной поспешила доложить барину, что в кабинете его дожидается студент.
   – Кто такой?
   – Господин Медынцев. Сказали, что вы назначили им сегодня прийти. Такой бледный, худой…
   – А барыня дома?
   – Нет-с, уехали.
   Заречному невольно бросилось в глаза, что Катя как-то особенно щегольски сегодня одета и вообще имеет кокетливый вид в своем свежем платье и в белом переднике, свежая и румяная, с пригожим, задорным лицом, с чистыми, опрятными руками.
   И он спросил, оглядывая ее быстрым равнодушным взглядом:
   – А вы со двора, что ли, собрались?
   – Никак нет-с… А вы почему подумали, барин? – с напускной наивностью спросила она, бросая на него вызывающий взгляд своих черных лукавых глаз.
   – Так… – отвечал профессор и в то же время заметил то, чего прежде не замечал, что эта расторопная, услужливая Катя очень недурна собой.
   – А барыня дома?
   – Никак нет-с… Уехали. Господин Невзгодин за ними приезжал… Прикажете подать вам чай сейчас или после, как гость уйдет?
   – Потом…
   Николай Сергеевич шел в кабинет усталый, с развинченными нервами. Дожидавшийся студент далеко не был желанным гостем.
   Не до разговоров было Заречному в эту минуту, да еще с незнакомым человеком.
   Ему хотелось побыть одному и обдумать свое положение. Беды, свалившиеся на него в последние дни, угнетали его и казались ему ужасными. Особенно решение Риты. Он все еще не мог прийти в себя, все еще не хотел верить, что она оставит его. Отвлеченный эти дни беспокойством по поводу статьи, он на время забывал о семейном разладе, но, как только попадал домой, мысли о нем лезли в голову и мучительно терзали его сердце. Он вспоминал о последнем разговоре Риты и жалел себя. Эти два дня они не видались. Рита не выходила из своей комнаты и во время обеда уходила. И вдобавок ко всему это предложение Найденова, отказ от которого грозил серьезными неприятностями. Заречный хорошо знал бывшего своего учителя. Он знал, что он не простит ему отказа от сотрудничества.
   Заречный уже в гостиной решил, что попросит студента зайти в другой раз, в более удобное время, а сам сделает попытку – напишет письмо Рите, в котором… Он сам не знал в эту минуту, что напишет ей, но ему казалось, что он должен это сделать…
   Но у Николая Сергеевича не хватило решимости отправить неприятного гостя, когда он вошел в кабинет и увидал этого низенького бледного студента с большими черными глазами, лихорадочно блестевшими из глубоких впадин. Здесь, в полусвете кабинета, освещенного лампой под большим зеленым абажуром, этот вскочивший и, казалось, совсем растерявшийся молодой человек казался еще бледнее, болезненнее и жалче, чем в университетской аудитории, в своем ветхом сюртуке и худых сапогах. Словно бы смерть уже веяла над этой маленькой фигуркой с вдавленной грудью.
   Охваченный жалостью, Заречный невольно вспомнил худенькое, почти летнее пальтецо студента, висевшее на вешалке. И в нем он пришел в трескучий, двадцатиградусный мороз. И заставлять его приходить еще раз. Это было бы жестоко!
   И, протягивая студенту руку, Николай Сергеевич извинился, что заставил его ждать, и, усадив его в кресло, предложил ему чаю.
   Студент испуганно и вместе с тем решительно отказался. Он не хочет. Он только что пил чай. И он вообще не любит чая.
   И, видимо чем-то взволнованный, порывисто проговорил:
   – Я не задержу вас, господин профессор… Я сейчас же должен уйти… Собственно говоря… Извините, господин профессор… Я буду с вами говорить откровенно… Да как же иначе и говорить?
   – Пожалуйста, говорите, у меня время есть. Вы ведь хотели, господин Медынцев, посоветоваться насчет книг.
   – Да. И насчет книг, и вообще поговорить… уяснить некоторые вопросы, которые меня мучат, насчет практической деятельности, разрешить сомнения… Но я теперь не за тем пришел… Вы простите, пожалуйста, я должен по совести говорить… Я, видите ли, пришел только потому, что обещал, но я не хотел идти… Перерешил…
   Он торопился говорить, задыхался и наконец закашлялся, беспомощно прижимая свои тонкие, точно восковые пальцы к груди.
   Этот глухой кашель с клокотанием в груди продолжался с добрую минуту. Заречный подал своему гостю стакан воды и участливо проговорил:
   – Да вы не волнуйтесь, господин Медынцев. Не торопитесь, ради бога… Вы меня нисколько не задерживаете… У меня время есть.
   – Это сейчас пройдет… Вот и прошло… Собственно говоря, этот кашель… У меня чахотка! – вдруг проговорил Медынцев и как-то застенчиво улыбнулся, словно бы извиняясь, что у него чахотка и он не может не кашлять.
   Он выпил стакан воды, минутку передохнул и снова торопливо и возбужденно заговорил, глядя на Заречного почти в упор.
   Эти большие чудные глаза глядели на профессора строго, пытливо и в то же время страдальчески. В их взгляде теперь уж не светилось той благоговейной восторженности, какая была, когда Медынцев говорил с Николаем Сергеевичем в университете.
   И от этого строгого проникновенного взгляда несчастного больного студента Заречный невольно испытывал какую-то душевную смятенность, точно в чем-то виноватый.
   – И вот вследствие того, что перерешил, я и не хотел идти к вам, господин профессор.
   – Что вам за охота называть меня господином профессором здесь, у меня дома. Называйте меня по имени. А как ваше имя и отчество?
   – Борис Захарович…
   – Но почему же вы перерешили, Борис Захарыч? – спросил, почему-то понижая голос, Заречный, и чувствуя, что невольно краснеет под этим серьезным глубоким взглядом юноши.
   На мгновение краска залила мертвенно-бледное лицо Медынцева. Выражение глубокого страдания светилось в его глазах. Смущенный донельзя, он, казалось, переживал минуту душевной борьбы.
   – Почему перерешил, хотите вы знать? – переспросил он наконец.
   – Да. Говорите. Не стесняйтесь, прошу вас.
   – Я не стесняюсь. Я и пришел, чтобы объясниться. Но мне самому тяжело, больно, обидно!
   Он помолчал, словно бы собираясь с силами, и голосом, дрожащим от волнения и полным тоски, со слезами на глазах продолжал с порывистою страстностью:
   – Я так беспредельно уважал и любил вас, Николай Сергеич, что готов был положить за вас душу… Я говорю, верьте мне. Ваши лекции были для меня откровением и, так сказать, намечали мне будущий жизненный путь. Они будили мысль, заставляли работать и верить в идеалы. Я молился на вас. Я видел в вас профессора, для которого наука нераздельна с силой убеждения. Вы служили мне примером. Вы поддерживали во мне бодрость и веру в торжество правды…
   Медынцев перевел дух и продолжал:
   – И вдруг… вдруг эта ваша речь… Этот призыв к молчалинству. Это восхваление компромисса во что бы то ни стало… На лекциях ведь вы не то говорили… О господи! Зачем вы сказали эту речь? За что вы заставили не верить вам и – простите – не уважать вас… Неужели же ваша речь была искрення? Тогда кому же верить? Профессору или оратору? – почти крикнул, задыхаясь, Медынцев, и слезы хлынули из его глаз.
   И, странное дело, Заречный не гневался за эту страстную речь, дышавшую искренностью и тоской восторженного честного юноши, разочаровавшегося в учителе, которого боготворил. Страшно самолюбивый, Николай Сергеевич даже не испытывал боли оскорбленного самолюбия и не пытался отнестись к филиппике Медынцева с высокомерным презрением непонятого человека.
 //-- *** --// 
   Видимо потрясенный этими словами юноши, профессор молчал.
   И это молчание и грустный вид Заречного смутили студента. И он порывисто проговорил, утирая слезы:
   – О, простите меня, Николай Сергеич… Я позволил себе… Но если б вы знали…
   – Я не сержусь, – мягко, почти нежно остановил его Заречный… – Я понимаю вас…
   Когда студент ушел, Заречный долго еще сидел неподвижно за письменным столом.
   Он невольно припоминал эти страстные упреки молодой души, и с ним произошло что-то особенное.
   Он не сердился и не обиделся, а в приливе охватившей его тоски, в каждом слове этого бедняги, стоявшего одной ногой в гробу, чувствовал горькую правду и свою вину перед ним.
   «И перед ним ли одним?» – пронеслось в голове у профессора.


   Часов около одиннадцати Маргарита Васильевна вернулась домой. С ней был Невзгодин.
   В ярко освещенной прихожей Катя подозрительно оглядывала обоих. Лицо Маргариты Васильевны казалось ей возбужденным.
   – Пожалуйста, Катя, самовар поскорей.
   – Сейчас будет готов.
   – А вы что же так рано из гостей? – ласково спросила Маргарита Васильевна, обратив внимание на щеголеватое праздничное платье горничной.
   – Я не ходила со двора, барыня.
   – Что так? Раздумали?
   – Раздумала.
   – Идемте, Василий Васильевич, ко мне!
   И с этими словами Маргарита Васильевна прошла через гостиную в свой маленький кабинет.
   Катя побежала вперед, чтоб зажечь лампу.
   – Так очень проскучали на нашем собрании, Василий Васильич? – спрашивала Заречная, опустившись на диван и оправляя свои сбившиеся под шапочкой золотистые волосы.
   – Порядочно-таки.
   Невзгодин закурил папироску и, усаживаясь в маленькое кресло, продолжал:
   – Благотворительные дамы вашего попечительства напомнили мне соседку за обедом на юбилее Косицкого… Так же болтливы и с таким же самодовольным апломбом говорят о пустяках.
   – И я на вас произвела такое же впечатление?..
   – Вы хоть были лаконичны, Маргарита Васильевна!
   Катя, намеренно долго поправлявшая абажур, слушала во все уши.
   В ее лукавых темных глазах, острых, как у мышонка, сверкнула усмешка, и они снова недоверчиво скользнули по Маргарите Васильевне.
   «Все-то ты врешь!» – говорили, казалось, глаза горничной.
   Она вышла из комнаты, плотно затворив двери, шмыгнула в прихожую и оттуда бегом побежала к подъезду.
   Отворив двери, она спросила извозчика, стоявшего у панели:
   – Ты сейчас привез барыню с барином?
   – Я самый.
   – Откуда ты их привез?
   – Со Стоженки.
   – С улицы посадил?
   – Нет, касатка, из дома взял. Оттуда много барынь выходило. А ты чего расспрашиваешь? На чаек, что ли, господа выслали? – спросил, смеясь, извозчик.
   Катя быстро скрылась в двери.
   Она возвратилась на кухню и стала разогревать самовар, не совсем довольная, что ее подозрения о барыне и Невзгодине не подтвердились. Она была уверена, что ссора, и, по-видимому, серьезная, между мужем и женой вышла из-за Невзгодина. Они, наверно, влюблены друг в друга, хоть и отводят людям глаза, и оттого бедный Николай Сергеич сослан в кабинет.
   «Нашла, дура, на кого променять!» – подумала Катя, горевшая желанием открыть глаза Николаю Сергеевичу, чтобы он по крайней мере не мучился напрасно.
   И сегодня, когда после обеда приехал Невзгодин и ушел вместе с Маргаритой Васильевной, Катя почти не сомневалась, что они отправились на тайное свидание. Оказывается, они действительно были в попечительстве. Катя не раз там бывала.
   Впрочем, обманутые подозрения не поколебали ее уверенности в том, что Маргарита Васильевна влюблена в Невзгодина. Ей очень хотелось, чтобы это было так и чтобы муж об этом узнал. Тогда перестанет она важничать и строить из себя недотрогу. Не лучше, мол, других!
   Пока Катя, занятая этими соображениями, почерпнутыми из ее наблюдений в течение десятилетнего пребывания в должности горничной, накрывала в столовой на стол, Маргарита Васильевна, внезапно прервав речь о своих благотворительных планах, в которые она начала было посвящать Невзгодина, значительно проговорила:
   – А у меня новость, Василий Васильевич.
   – Новость! Какая?
   – Я расхожусь с мужем!
   Как бы он обрадовался, если б Маргарита Васильевна сообщила эту новость год тому назад. А теперь у него хотя и было дружеское участие к человеку, жизнь которого неудачно сложилась, но, главным образом, в нем был возбужден писательский интерес. Он это хорошо сознавал, взглядывая без малейшего волнения на красивое лицо когда-то любимой женщины. И к тому же он несколько скептически отнесся к этой новости. Не расходилась же она раньше, отдаваясь нелюбимому супругу. Отчего же теперь расходится? И ради кого? Кажется, барынька никого не любит?
   Глаза Невзгодина чуть-чуть улыбались, когда он проговорил:
   – От души поздравляю вас, Маргарита Васильевна, с добрым намерением!
   – Это не намерение, а решение! – воскликнула молодая женщина. – Слышите ли, решение! А вы, я вижу, не верите! – раздраженно прибавила Маргарита Васильевна, самолюбие которой было сильно задето и недостаточно, по ее мнению, горячим отношением Невзгодина к сообщенному факту, и его недоверчивостью к ее решению.
   «Он вправе не верить!» – подумала она в следующее мгновение. И краска стыда и досады залила ее щеки. Ей вдруг сделалось обидно, что она заговорила об этом с Невзгодиным. Он далеко не такой ее друг, как ей прежде казалось.
   И она почти сухо кинула:
   – Впрочем, верьте или не верьте, это ваше дело!
   – Да вы не сердитесь, Маргарита Васильевна.
   – Я не сержусь…
   – Полноте… Сердитесь… А еще умный человек!
   – При чем тут ум?
   – Вы недовольны моими словами… Вам непременно хотелось бы слышать в них полную веру в то, что вы сказали?.. Но подумайте, виноват ли я, что этой веры нет. Или вы хотите, чтобы я лгал?..
   – Я этого не хочу.
   – Так сердитесь, коли хотите, а я лишь тогда поверю вашему решению, когда вы разойдетесь…
   Эти слова взорвали молодую женщину. Она поняла причины недоверия Невзгодина и, возмущенная до глубины души, сказала:
   – Я не расхожусь сейчас, сегодня, только потому, что муж умолял подождать несколько времени. Не могла же отказать ему в этом я, виноватая перед ним. Он может, конечно, думать, что я из жалости к нему перерешу и останусь его женой, но вы как смеете не верить мне, раз я вам говорю, что оставляю мужа… Или вы такого скверного мнения о женщинах, что не допускаете, чтобы женщина могла понять всю мерзость своего замужества… Или вы думаете, что меня пугает перспектива одиночества и трудовой жизни?
   Невзгодин терпеливо выслушал эту горячую тираду и ничего не ответил.
   – Что ж вы молчите? Или и теперь не верите?..
   – Словам я вашим верю, но…
   – Но что? – нетерпеливо перебила Маргарита Васильевна.
   – Позвольте мне пока остаться Фомой неверным… Ведь Николай Сергеич вас очень любит.
   – Но я его не люблю! И я это ему сказала вчера.
   – А если он не совладает со своей страстью…
   – Этого быть не может…
   – Однако?
   – Я помочь не могу…
   – Но пожалеть можете и пожалеете, конечно?
   – Положим… Что ж дальше… К чему вы это ведете?
   – А если пожалеете, то, пожалуй, и не оставите его, если не полюбите кого-нибудь другого.
   – И буду опять его женой, хотите вы сказать? – негодующе спросила Маргарита Васильевна.
   Невзгодин благоразумно промолчал и через минуту мягко заметил:
   – Жизнь не так проста, как кажется, Маргарита Васильевна, и человек не всегда поступает так, как ему хочется… И вы простите, если я рассердил вас… Увы! На мне какой-то рок ссориться даже с друзьями… Но поверьте, я искренне буду рад, если вы обретете счастье хотя бы в вашей личной жизни.
   Он проговорил это с подкупающей искренностью. Маргарита Васильевна несколько смягчилась.
   – Так вы не очень сердитесь, Маргарита Васильевна?
   – Да вам не все ли это равно?
   – Не совсем.
   – Ну, так я скажу, что сержусь. Вы меня обидели! – взволнованно проговорила Маргарита Васильевна.
   – Если и обидел, то невольно… Простите.
   – Прощу, когда вы убедитесь, что я умею исполнять свои решения.
   – Но все-таки пока не смотрите на меня, как на врага… И в доказательство протяните руку.
   Маргарита Васильевна протянула Невзгодину руку. Он почтительно ее поцеловал.
   Несколько минут длилось молчание.
   Невзгодин чувствовал, что Маргарита Васильевна все еще сердится, и наблюдал, как передергивались ее тонкие губы и в глазах сверкал огонек.
   И в уме его проносилась картина будущего примирения супругов. Он раскается ей в своем фразерстве, объяснит, почему он не герой, напугает ее своей загубленной жизнью без нее и припадет к ее ногам, выбрав удобный психологический момент. И она пожалеет, быть может, такого красавца мужа и отдастся ему из жалости, как отдавалась раньше из уважения к его добродетелям. По крайней мере, так будет утешать себя, не имея доблести сознаться, что в ней такое же чувственное животное, как и в других…
   А все-таки ему было жалко Маргариту Васильевну. И он припомнил, какие требования предъявляла она к жизни, когда была девушкой, как высокомерно относилась она к тем женщинам, которые живут лишь одними интересами мужа и семьи, как хотелось ей завоевать независимость и выйти замуж не иначе, как полюбивши какого-нибудь героя и быть его товарищем… И вместо этого – замужество по рассудку, из-за страха остаться старой девой. Даже храбрости не было отдаться своему темпераменту, не рискуя своей свободой… И теперь неудовлетворенное честолюбие несомненно неглупой женщины, не знающей, куда приложить ей силы. Разочарование в героизме мужа, разбитая личная жизнь и постоянное резонерство, которое мешает ей отдаваться непосредственно жизни и жить впечатлениями страстного своего темперамента, который она старается обуздать.
   Невзгодину казалось, что он понимал Маргариту Васильевну и что она такая, какою он себе теперь представлял. Как далеко было это представление от прежнего, когда Невзгодин, влюбленный, считал Маргариту Васильевну чуть ли не героиней, способной удивить человечество.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное