Константин Станюкович.

Тоска

(страница 2 из 2)

скачать книгу бесплатно

   А боцман чувствовал себя еще беспомощнее, и ему казалось, что теперь он окончательно всеми забыт.
   Сон не приходил. И в голове боцмана пробегали мысли о том, как хорошо быть в Кронштадте и побалакать с умной Степанидой насчет того, как правильно жить на свете и почему в мире так много зла.
   Из окна сильнее доносился гул моря.
   – Небось, в море погода. Видно, “зарифимшись” “Нырок”.
   И прежний лихой боцман представлял себе, что, верно, на “Нырке” взяты рифы, и он дует под тремя рифами, и подвахтенные уже спят в койках.
   И боцман, уже во сне, рассыпал артистическую ругань, вызывая подвахтенных наверх брать четвертый риф.
   На другое утро, когда слабый свет проник в комнату, боцман проснулся и, увидав себя в непривычной обстановке, сообразил, где он, и воскликнул:
   – Крышка!
   “Сегодня же надо утекать отсюда”, – подумал он и, открыв окно, жадно вдыхал свежий, острый воздух раннего утра.
   Солнце только что поднялось из-за Везувия, и верхушки гор были в золотистой дымке.
   Напротив слегка вырисовывался в тумане остров Капри. Раздавался тихий перезвон в церквах.
   В госпитале было еще тихо.
   – Ишь ведь, дьяволы, дрыхнут. Поди, не скоро дадут горяченького.
   И боцман, словно зверь в клетке, шагал по комнате взад и вперед, и в голове его пробегали мысли о том, как он уйдет из госпиталя и явится на “Нырок”.
   Там же, может быть, он узнает от ребят насчет того, как живут в Кронштадте сестра его Иренья и Степанида, как справляются они без него с бельем.
   “Не вышла ли Степанида замуж?” – подумал боцман, и жгучее озлобление почему-то охватило его.
   – Бестолково бабье ведомство… Обязательно перепутают. Еще Степанида побашковатее, а сестра – вовсе дура. Воображает, что умна, все сама может. А главная причина – очень льстится на мужчинов, – с раздражением проговорил боцман.
   – Это ты про что, земляк?
   С этими словами к нему вошел пожилой, чернявый, коротко остриженный русский матрос.
   – Ты с какого судна?
   – Боцман с “Нырка”. А ты?
   – Рулевой с конверта “Грозящий”.
   – Как тебя звать?
   – Иван Поярков.
   – Садись, – сказал боцман.
   И земляки пожали друг другу руки.
   – Ты чем же болен? – спросил боцман.
   Лицо матроса было худое и землистое. Все черты были заострены.
   В глазах горел лихорадочный блеск. Голос его был глухой.
   – Грудью. Знобит все. Да здесь в тепле полегчает. Дохтур обещает, что выправит, – уверенно и радостно проговорил матрос.
   – Конечно, выправишься.
Я служил на конверте с одним фор-марсовым; так он тоже был болен грудью и страсть как поправился, когда конверт вошел в теплые места. Теперь словно бык.
   Матрос жадно слушал боцмана и видимо обрадовался.
   – А как тебя звать?
   – Арсентий-Иванычем зовут ребята.
   – А ты по какой причине в госпитале?
   – Зря. По чужой глупости. Ничего не болит, только тоска, а меня сюда законопатили. Скорей бы поправка мне вышла в Кронштадте, а вот дохтур не пущает.
   И боцман, обрадованный, что может поговорить с земляком, да еще с матросом, как с ним “довольно глупо” поступили, и при этом дал не особенно лестные характеристики о докторе, капитане и многих офицерах.
   – А у вас на конверте как?
   Матрос сказал, что пожаловаться на начальство грешно. Капитан добер. Вовсе не наказывает линьками. И старший офицер не очень допекает, только любит чистить по морде. Да только рука у него нетяжелая, и бьет без пылу.
   – А как же он смеет, ежели такого положения нет? И сами вы дураки и есть, – вдруг прибавил боцман.
   Матрос удивленно взглянул на боцмана.
   – Нешто и ты, Арсентий Иваныч, не учишь нашего брата?
   – То-то я и был мордобоем; да, спасибо, нашелся человек. И ведь поди, с виду совсем плюгавый был, – шканечный, а вовсе осрамил, как из-за меня попал в лазарет. Совсем не мог вынести бою. А он же меня и спас, когда я упал за борт. Этим самым меня он и оконфузил.
   – Ишь ты! – промолвил, вздохнув, матрос.
   Земляки долго разговаривали.
   Рулевой часто задыхался и, полный надежды, рассказывал, как он поправится и вернется в Кронштадт. Там его ждет супруга. Еще недавно прислала весточку. Ждет не дождется. Без тебя, мол, болезного, места не найтить.
   – Можешь ли, Арсентий Иваныч, понять, какая у меня молодчага матроска? Не то что какие облыжные: на словах одно, а чуть ушел из Кронштадта – и сейчас, шельма, льстится на другого. А моя, братец ты мой, форменно приверженная.
   И лицо матроса дышало восторженностью, и в глазах его стояли умиленные слезы.
   А боцман слушал, и почему-то этот восторженный матрос возбуждал в нем и обиду и зависть.
   “Сердцем добер, так и верит другому сердцу. Брешет, верно, его матроска”, – подумал боцман.
   Но ему не хотелось нарушить веры матроса, и он, не решаясь перед серьезно больным высказать свои взгляды на силу бабьей привязанности, осторожно спросил:
   – Небось, зовет тебя в Кронштадт?
   – Звала, даже очень звала. Приезжай, мол, я за тобой как нянька буду смотреть. Да потом спохватилась. Тебе, мол, тепло нужно. Вот если бы перевестись в черноморский флот, так она бы обязательно приехала в Севастополь.
   “Ладно, приедет к тебе”, – подумал боцман и спросил:
   – Насчет этого отписывал ей?
   – Отписывал.
   – Что же она? – возбужденно и жадно спросил боцман.
   – Рада, очень рада, да сомневается, как бы уж вышел перевод. Ну и опасается бросить Кронштадт. А ведь она там торговкой на рынке.
   В эту минуту боцман вспомнил, что и его звали в Кронштадт, и точно так, как и Пояркову, советовали скоро не возвращаться.
   “Брешет”, – озлобленно подумал боцман и с особенным участием стал подбадривать рулевого. Он говорил, что больной скоро пойдет на поправку, его переведут в Севастополь, и жена тотчас же приедет к нему.
   – Всего ведь восемь рублей переехать. Небось, найдет.
   Больной любовно смотрел на боцмана и предложил ему, коли нужно, написать весточку в Кронштадт.
   – Некому, – резко ответил боцман.
   – Разве, Арсентий Иваныч, ты одинокий?
   – Одинокий.
   – Трудно, должно быть, одинокому, Арсентий Иваныч. То-то ты и не подаешь претензии на доктора. А то должны отправить. Нынче ведь права.
   – Там видно будет. И давно ты женатый?
   – Шесть лет, Арсентий Иваныч.
   – Давно. По нынешним временам и вовсе много. А ты ишь какой благополучный.
   И в голосе боцмана звучала завистливая нотка.
   – Пофартило, Арсентий Иваныч. Да и чего, ежели по правде говорить, меня обманывать? Не привержена, так прямо и скажи. Больно, да зато сразу. По крайней мере совесть есть.
   – Тут, братец ты мой, совесть совестью, а есть и другая загвоздка. Есть и такая баба, которая по совести виляет хвостом, и привержена, мол, а затем: простите, мол, ошиблась, очень, мол, душе больно. И духу в ей не хватит, что так, мол, и так – кум есть. А понять не может, как обидно, что она заметает хвосты. Да еще и тебя обвиноватит; ты, мол, зря обнадежен, не понимаешь, мол, какая я распронесчастная баба. И взаправду беда ей.


   Прошло три дня.
   Боцману стало лучше. По ночам он тосковал по-прежнему, но галлюцинаций не было. Доктор “Нырка” раз посетил боцмана и сказал ему, что он глядит совсем молодцом. Скоро будет здоров вполне.
   “Так и ври, зуда. От себя не убежишь”.
   И, обратившись к доктору, сказал:
   – Дозвольте явиться на “Нырок”.
   – Как, что, почему? – засуетился доктор. – Ведь я тебе говорил, что здесь лучше. Разве здесь нехорошо?
   – Дозвольте явиться на “Нырок”, – снова и уже настойчиво проговорил боцман.
   – Нельзя, хуже будет.
   – Дозвольте, вашескобродие.
   – Никак не могу.
   – Я тоже, вашескобродие, не могу. По моему малому рассудку без вашего дозволения уйду. Явлюсь к старшему офицеру и отлепортую.
   Доктор внимательно взглянул в глаза боцмана, и, казалось, в глазах больного не было ничего такого, что могло бы грозить больному еще сильнейшим расстройством нервов. И доктор наконец сказал:
   – Ну и черт с тобой. Но помни, если кому-нибудь сдерзничаешь, с тебя строго взыщут. Это – не берег.
   – Очень хорошо понимаю, вашескобродие.
   – И в Кронштадт тебя не отправят. Буду лечить тебя на клипере.

   Часа через два за больным приехал мичман Коврайский.
   Боцман обрадовался.
   А Коврайский тоже радостно сказал:
   – А я, Антонов, уже говорил и старшему офицеру и капитану насчет отправки тебя в Кронштадт. “Грозящий” уходит через два дня в Россию.
   Но, к удивлению мичмана, боцман не только не обрадовался, но стал угрюмее и мрачнее.
   – Много вам благодарен, ваше благородие, но только, может, я в Кронштадт и не желаю.
   – Не желаешь? – изумился мичман, уже кое-что прослышавший от фельдшера, почему именно так тянет боцмана в Кронштадт. – Да ведь ты просился?
   – А теперь не желаю, ваше благородие.
   – Ну, как знаешь. Только смотри, голубчик, не надрывайся на клипере; все-таки отдохни, в лазарете отлежись.
   – Нет уж, ваше благородие, лучше при деле буду, а то доктор заговорит, ваше благородие.
   – Ну, как знаешь, а если хочешь, тебя флагманский доктор посмотрит. На днях адмирал будет в Неаполе.
   – Что смотреть, никакой доктор не поможет от тоски, – проговорил боцман, и голос его звучал такой тоской, что мичман не смел больше ни о чем его расспрашивать.


   Матросы боцмана встретили приветливо.
   Старший офицер приказал ему все-таки отдохнуть и лечь в лазарет. Но боцман решительно просил править свою должность.
   – А то, вашескобродие, без дела опять заболеешь.
   – А что, доктор позволил?
   – Никак нет, вашескобродие, обсказал: ложись в лазарет.
   – Так как же я отменю распоряжение доктора?
   – Дозвольте, вашескобродие.
   – Ну, подожди. Я прежде переговорю с доктором, а в госпитале тебе, конечно, было скверно.
   – Еще бы, вашескобродие.
   – Я постараюсь отправить тебя на родину.
   – Нет, вашескобродие. Пока что до отправки останусь.
   – Не тянет?
   – Везде одна тоска, вашескобродие.
   Старший офицер участливо взглянул на боцмана и спросил:
   – Ты ведь, кажется, не женат?
   – Точно так, вашескобродие.
   – Оно и лучше, братец ты мой.
   И как-то грустно прибавил:
   – Тоже не всегда и женатому хорошо.
   – Точно так, вашескобродие. Видел в Кронштадте, как живут семейные люди. Одна пакость. Обманывают друг друга в самом лучшем виде. По-собачьи живут.
   – А ты думаешь, почему?
   – Облыжности много, вашескобродие. Больше по своей мужчинской подлости и почитают бабу. Оттого между ими ничего кроме этой самой подлости и нет.
   И боцман, словно бы решая какой-то занимающий его больной вопрос, спросил:
   – Осмелюсь спросить, вашескобродие, верно, у господ семейные люди живут не по-собачьи?
   – Ишь ты какой любопытный. А ты как думаешь?
   – Полагаю, что всякие и между господ, вашескобродие.
   – Правильно. Часто люди зря женятся… – задумчиво промолвил старший офицер, семейная жизнь которого была далеко не из сладких.
   – И нет друг о друге настоящего понятия. А главное – ни за что друг друга обижают!.. Так дозвольте не идти в лазарет?
   – Ну ладно. Знаешь, что я тебе скажу, Антонов, лучше и ты не сделай глупости, – полушутя, полусерьезно сказал старший офицер.
   – Какой, вашескобродие?
   – Не женись. Очень уж у тебя обидчивый и подозрительный характер.
   Боцман вспыхнул.
   – Какая дура польстится на старого человека, вашескобродие?
   – Зато старые сами льстятся.
   – Дураки и есть, вашескобродие. Зато их и обчекрыживают. И поделом, а главная причина – понимай, кто ты такой есть, и ушей не развешивай.
   Старший офицер, который сам очень развешивал уши, когда его молодая, пригожая жена, провожая в дальнее плавание, особенно горячо уверяла в своей любви и вскоре по уходе мужа написала ему письмо, в котором в довольно туманных выражениях намекала, что она, к сожалению, не так сильно любит его, и уверяла в своей безграничной дружбе, – старший офицер, словно бы понимавший, что и боцман находится в том же положении, как и он, проговорил, напуская на себя решительный вид:
   – Вот и молодчага, так с бабами и надо действовать. Если она тебя “обчекрыжила”, ты и наплюй.
   “Ты-то плюнул… Вовсе вроде как бы подвахтенный у своей женки; она ему пишет-пишет, а он верит и ей отписывает письма; из каждого порта депешу да депешу, и супруга депешу, и оба не по-настоящему. И отчего это люди так врут?” – подумал боцман и доложил старшему офицеру, принимая официальный вид:
   – Прикажете, вашескобродие, ванты тянуть? Дали ослабку.
   – Да уж ты пока оставь, я прикажу Иванову. Ну, ступай; чуть станет тебе хуже, скажи мне.
   – Есть, вашескобродие.
   И боцман вышел из каюты старшего офицера.
   А Иван Иванович присел у письменного стола, любовно взглянул на большую фотографию, висевшую над койкой, потом прочитал несколько писем жены и произнес:
   – Вот почему теперь о дружбе. Верно, новое увлечение. В этом вся и разгадка.
   И Иван Иванович задумался.


   Должно быть, боцман сильно понадеялся на свои силы, распоряжаясь работами, потому что к вечеру почувствовал себя усталым, и главное – в уме его мысли как будто путались и зрение мутилось.
   Приехавший с адмиралом флагманский врач вместе с Приселковым осмотрел боцмана.
   К вечеру к боцману зашел старший офицер и сказал:
   – Ну, братец ты мой, они решили, что тебе на клипере оставаться нельзя. Лучше тебе снова на берег, в госпиталь.
   Боцман опешил. Несколько секунд он молчал и только подозрительно пристально смотрел на старшего офицера.
   И, внезапно охваченный бешенством, он, стараясь сдержаться, воскликнул:
   – Это по каким же правам, вашескобродие? Бабьи штуки, что ли? Так я на это не согласен, вашескобродие! Вы с ими заодно? Думаете, я – нижний чин, так можете тиранствовать человека. Я права найду! – и почти бешено крикнул: – Вон!
   И прибавил непечатное слово.
   На кубрике и на палубе ахнули.
   В ту же минуту сверху прибежал унтер-офицер и сказал старшему офицеру:
   – Адмирал требует.
   А на мостике низенький, худощавый и строгий адмирал раздраженно и резко говорил капитану:
   – Это у вас что за безобразие? Вот до чего распущена команда! Такая неслыханная дерзость. Немедленно его в карцер и отдать под суд. Вы на что тут старший офицер? – крикнул адмирал подошедшему Ивану Ивановичу.
   – Он – сумасшедший, ваше превосходительство, – почтительно ответил старший офицер.
   И в ту же минуту вспомнил письмо жены и подумал, что он сам, как и боцман, может сойти с ума.
   – Пусть доктора осмотрят. Если он сумасшедший, то почему вы его держали на клипере? – обратился адмирал к подошедшему доктору.
   – Он – не сумасшедший.
   – Так, значит, бунт?
   Старший офицер взглянул на доктора, и презрение стояло в глазах моряка. “Ученая скотина”, – подумал он и доложил адмиралу:
   – Разрешите, ваше превосходительство, до нового осмотра докторов не садить боцмана в карцер. Я его хорошо знаю. Он не позволил бы себе такой выходки, если бы был здоров.
   – Это черт знает что такое! На военном судне – и такое вопиющее нарушение дисциплины.
   И, после секунды раздумья, адмирал прибавил:
   – Конечно, я был бы очень рад, если бы вы, доктор, ошиблись, и боцман оказался бы сумасшедшим. Пусть его сейчас осмотрят. – И с этими словами адмирал спустился.
   – Ведь иначе бедняге пришлось бы подвергнуться жестокому наказанию. По закону – смертная казнь, – проговорил капитан.
   Мичман Коврайский восторженно взглянул на уходящего адмирала и, взволнованный, умоляюще прошептал доктору:
   – Что вы хотите делать? Ведь адмирал вам подсказывает: найдите больного сумасшедшим.
   – Это уж не мое дело. Я высказал мое мнение, как велит мне наука.
   – А совести у вас нет? – чуть слышно, возбужденно прибавил мичман и бросился к старшему офицеру.
   – Иван Иванович, спасите человека.
   Старший офицер ласково взглянул на мичмана и строго сказал ему:
   – Скажите боцману, что его сейчас осмотрят. – И тихо прибавил: – Успокойте беднягу, он ведь к вам, кажется, расположен.


   Через час в лазарете собрался консилиум. При освидетельствовании боцмана были адмирал, капитан, старший офицер и мичман Коврайский.
   На все вопросы флагманского врача о здоровье боцмана, тот отвечал вполне здраво, только несколько возбужденно.
   – Я уже докладывал вам, Александр Александрович, – не без апломба проговорил Приселков, обращаясь к капитану.
   Все молчали.
   Только адмирал недовольно пожал плечами и сказал:
   – Во всяком случае пока не сажайте его в карцер.
   И, обратившись к флагманскому доктору, по-французски сказал:
   – По-моему, он сумасшедший.
   – И я так думаю, ваше превосходительство, – поспешил поддакнуть старший флагманский врач.


   В тот же день боцмана допрашивала следственная комиссия. Большинство членов ее признало, что преступление было совершено в припадке умопомешательства.
   – Вы видите, милый мичман, спасли человека, – сказал потом в кают-компании старший офицер.
   – Спасли ли только? Ведь от тоски он все-таки не избавится.
   – Да и в Кронштадте ему не радостная жизнь. Бедняга! – угрюмо прибавил старший офицер.




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное