Константин Станюкович.

Севастопольский мальчик

(страница 5 из 15)

скачать книгу бесплатно

   В городе кипела необыкновенная деятельность все дни и ночи.
   Работы в порту были прекращены; мастеровые и арестанты принялись за постройку укреплений.
   Все рабочие, какие только были под рукою, писаря, вахтера, музыканты, певчие были назначены на работу, но всех их было не более восьмисот человек. Жители города сами спешили туда, где строились укрепления и устраивались преграды неприятелю.
   «Телеги, лошади и волы, тачки и носилки, принадлежащие частным лицам, по доброй воле, без требования, употреблены были для перевозки и переноски различных предметов. Полиция, обходя дома, звала обывателей на работу, но, случалось, долго стучалась в двери, чтобы услышать от ребенка, что отец и мать давно ушли туда без всякого приглашения. Таких работников разного звания, пола и возраста собралось около пяти тысяч человек».
   Была и такая батарея, которая была насыпана только одними женщинами. Батарея эта до конца осады Севастополя сохранила названье «девичьей»…
   Тревожная ночь прошла.


   Утром в городе было известно, что Меншиков накануне ночью приезжал и что разбитая армия после ночевки на Каче придет вечером, девятого сентября, к Южной стороне Севастополя.
   Но эти вести не были утешительны. Рассказывали, что Меншиков немедленно же уйдет с армией к Бахчисараю, чтобы обойти союзников и соединиться с войсками, идущими из России.
   Севастополь, с его портом и флотом, оставался на произвол неприятеля.
   Утром, девятого сентября, Корнилов собрал знаменитый военный совет из адмиралов и командиров. Он сказал, что ввиду возможности появления союзной армии, которая займет высоты на Северной стороне, неприятель принудит наш флот оставить настоящую позицию и затем овладеет северными укреплениями. Тогда неприятельский флот войдет в Севастополь, и самое геройское сопротивление не спасет черноморского флота от гибели и позорного плена.
   И Корнилов предложил совету:
   – Выйдем в море и атакуем неприятельский флот. В случае успеха мы уничтожим неприятельские корабли и лишим союзную армию продовольствия и подкрепления, а в случае неудачи сцепимся на абордаж, взорвем себя и часть неприятельского флота на воздух и умрем со славою!
   Совет молчал.
   Большинство не сомневалось, что этот геройский план бесполезен и что, во всяком случае, если бы мы и взорвали часть неприятельского, несравненно сильнейшего и имеющего винтовые корабли, флота, то это не достигло бы цели – спасти город. Другая часть неприятельского флота, специально боевая эскадра, посланная для атаки нашего флота, могла отрезать нас или вместе с нами ворваться в Севастополь. И тогда гибель нашего флота все-таки не спасла бы города.
   Среди моряков мысль – преградить вход неприятельскому флоту на севастопольский рейд и запереть свои корабли – обсуждалась уже со дня высадки неприятеля.
   Но ввиду такого предложения, щекотливого для моряков, уже не раз показавших, что они не боятся смерти, когда она нужна, – да еще сделанного таким уважаемым и любимым вождем, как Корнилов, – долгое время продолжалось молчание.
   Никто не решался сказать то, что по совести считал необходимым.
Никто не смел предложить своими руками потопить те самые корабли, которые были для них так дороги и близки, признав их бессилие, и отказаться от звания моряка, которым так гордились черноморцы.
   Умное, энергичное и бледное лицо Корнилова, казалось, сделалось еще бледнее и серьезнее. Его тонкие губы вздрагивали.
   Молчал и он, понимая, что молчание совета говорит о несогласии подчиненных, которых он хорошо знал как мужественных и храбрых ревнителей долга.
   Так прошло несколько длинных, томительных минут.
   Все-таки никто не высказал воистину гениальной общей мысли, которая на время и спасла Севастополь.
   Наконец поднялся курчавый, черноволосый, пожилой капитан, с привлекательным, но некрасивым, рябым лицом и блестящими глазами.
   Это был известный лихой моряк, побывавший в молодости в плену у черкесов после схватки с ними, известный неустрашимостью и веселым характером моряк, капитан первого ранга Зорин.
   Он взволнованно громко сказал, обращаясь к совету:
   – Хотя я не прочь вместе с другими выйти в море, вступить в неравную битву и искать счастья или славной смерти, но я смею предложить другой способ защиты: заградить рейд потоплением нескольких кораблей, выйти всем на берег и защищать с оружием в руках свое пепелище до последней капли крови [19 - Подлинные слова. (Примеч. автора.)].
   Корнилов не соглашался. Тогда поднялись громкие разговоры. Большинство совета все-таки соглашалось с предложением Зорина.
   Но Корнилов упорствовал.
   Вдруг ему доложили, что Меншиков приехал в Севастополь и находится на одной из батарей на Северной стороне.
   Корнилов распустил совет, приказал быть готовыми к выходу в море и уехал к главнокомандующему.
   Адмирал доложил князю, что он не согласен с мнением совета, и объявил, что выйдет в море.
   Меншиков же вполне согласился с советом и приказал затопить корабли на фарватере.
   – Я не могу исполнить приказания вашей светлости!
   – Ну, так уезжайте в Николаев, к своему месту службы, как начальник штаба черноморского флота и портов! – резко сказал главнокомандующий.
   И с этими словами приказал своему ординарцу попросить к себе командира севастопольского порта.
   – Остановитесь! – воскликнул Корнилов. – Это самоубийство… то, к чему вы меня принуждаете… Но чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем, невозможно! Я готов повиноваться вам!
   И через пять дней корабли были затоплены [20 - И через пять дней корабли были затоплены. – С целью преградить доступ флоту противника корабли черноморского флота были затоплены 11 сентября 1854 г., то есть не через пять дней, а через два дня после военного совета.].
   День девятого сентября был для севастопольцев жутким. Все ждали неприятеля… Все работали, воздвигая укрепления… Корнилов был везде.
   К вечеру собрались под Севастополем, на так называемом Куликовом поле, наши войска и расположились бивуаком. Меншиков ни с кем не совещался. Видимо, никому не доверяя, сидел он в маленьком домике, угрюмый, раздраженный, разглядывая карту Крыма, и погруженный в мрачные думы.
   Одиннадцатого сентября он отдал приказ, которым возложил оборону всей северной части Севастополя на Корнилова, а заведование морскими командами, назначенными для защиты южной части, – на Нахимова.
   Разумеется, князь не сомневался, что, несмотря на геройство Корнилова с его десятью тысячами моряков и двумя батальонами пехоты, несмотря на геройство Нахимова с тремя тысячами моряков, – Севастополь обречен на гибель, если союзники догадаются идти на Севастополь.
   И Меншиков торопился уйти от союзной армии и соединиться с подкреплениями, чтобы спасти весь Крым и взять Севастополь обратно, если его неприятель уже возьмет.
   Никто в точности не знал его намерений. Все знали только, что главнокомандующий бросает Севастополь ввиду неприятеля, и в эти дни князя Меншикова называли «Изменщиковым».
   Даже рассказывали, что светлейший продал Севастополь английскому главнокомандующему лорду Раглану [21 - Раглан Фицрой Джемс (1788-1855) – английский фельдмаршал, с февраля 1854 г. главнокомандующий английскими войсками в Крыму. Умер под Севастополем от холеры.]. Рассказывали, будто бы союзники посылали к Меншикову с предложением, чтобы город сдался и ключи были посланы в главную квартиру, и на это князь отвечал: «Ключи я потерял под Альмой, а Севастополь брать вам не мешаю»…
   «И взял да и ушел ночью в Бахчисарай!» – прибавляли в Севастополе.


   В эту памятную ночь разбитые войска Меншикова не долго спали под Севастополем на бивуаках на Куликовом поле. Надо было во что бы то ни было скрыться от неприятеля, как скрывается от охотника затравленный, обессиленный зверь, чтобы зализать раны и удрать под его носом. Обоз был раньше послан по боковой дороге к Симферополю, в обход союзников.
   В маленьком домике, закрытом деревьями, сидел за деревянным столом главнокомандующий, задумавший свое смелое фланговое движение.
   Это был высокий, худой, болезненный на вид старик, с коротко остриженной седой головой, с темными проницательными глазами, от взгляда которого веяло холодом, надменностью и умом. Его бледно-желтое лицо то и дело морщилось, и губы складывались в гримасу, точно он испытывал какую-то боль.
   Он был в пальто с генерал-адъютантскими погонами. Один в комнате сидел он за столом и писал письмо императору Николаю Первому, которого был любимцем. Откровенно писал о своем поражении, напоминая, что давно уже просил сильного подкрепления войсками и способными генералами, и просил сменить его более достойным главнокомандующим.
   Затем он писал еще письма и, когда кончил, выпрямился и поднял голову и, казалось, стал еще надменнее и сумрачнее.
   Тихим, слегка гнусавым голосом он проговорил:
   – Полковник!
   Из соседней комнаты вышел полковник, исполнявший в то время обязанности исправляющего начальника штаба и интенданта.
   – В полночь уходим на Симферополь… Маршрут всем начальникам известен. Проводники есть?
   – Точно так, ваша светлость!
   – Штаб не напутал, по своему обыкновению? – с насмешливой, презрительной улыбкой промолвил князь.
   – Никак нет, ваша светлость! – докладывал полковник, моргая своими бегающими глазами.
   – Ступай и поезжай снова сказать корпусным командирам, что в полночь выступать… И как можно тише… И позови ко мне…
   Он минуту подумал и сказал:
   – Позови дежурных адъютанта и ординарца…
   Начальник штаба был рад, что князь, языка которого все боялись, не очень сердит на своего приближенного и не выгонит его из армии, а оставит его интендантом.
   Это было выгодно и вполне безопасно, тем более что в те времена солдаты не смели жаловаться начальству, которое часто само было сообщником интендантов и вместе с ними обирало солдат.
   Надменный князь почти никогда и не показывался войскам и словно бы презирал солдат, не обмолвливаясь с ними ни одним словом и даже не здороваясь. Нечего и говорить, что он не входил в положение и нужды солдат и был нелюбимым и чужим главнокомандующим, не внушавшим даже веры в свои боевые способности и мужество.
   И только в утро Альминского поражения, – вину которого все, конечно, сваливали на князя Меншикова, – он, хладнокровный, со своей насмешливо-презрительной усмешкой старого скептика и царедворца, не верующего ни в бога ни в черта, ездил шагом перед войсками, не обращая внимания на снаряды и на пули. И потом, бледный и задыхавшийся от бешенства, он напрасно останавливал, потрясая нагайкой, бегущих солдат и бранил отборной бранью генералов и офицеров, бежавших вместе с другими.
   Полковник, казалось, уже избавившийся на сегодня от ядовитых замечаний уставшего и раздраженного старика, блестящая карьера которого, и административная и военная – он прославился взятием Анапы [22 - …прославился взятием Анапы… – В русско-турецкую войну 1828-1829 гг. А.С.Меншиков командовал десантными войсками, которые овладели крепостью Анапа.] в турецкую войну 1829 года, – омрачилась таким поражением, повернулся, чтобы уйти и исполнить приказания старика.
   Но он, движением своей длинной, желтоватой и худой руки, остановил своего подчиненного «на все руки», как звал его в среде штабных главнокомандующий.
   Старик, казалось, еще более сморщился, и тонкие его губы, над которыми вздрагивали седые короткие усы, казалось, искривились, когда он поднял глаза на почтительно склонившегося полковника и спросил:
   – Накормлены ли солдаты? В исправности ли обоз?
   – Солдатики отлично накормлены. На первой же стоянке им будет горячая пища, ваша светлость! – с уверенной хвастливостью ответил полковник. – Обоз в порядке, ваша светлость! – прибавил он и щелкнул почему-то шпорами.
   Старик секунду-другую всматривался в красивое, оживленное и почтительно озабоченное лицо полковника своими пронизывающими, холодными и злыми глазами и вдруг чуть слышно спросил:
   – И ты не обкрадываешь солдат?
   В презрительном тоне главнокомандующего слышалась почти уверенность в том, что интендант обкрадывает солдат.
   Недаром же он слышал сегодня, как солдаты говорили о червивых сухарях.
   Полковник побледнел и растерялся от такого неожиданного вопроса.
   Но в следующую же секунду он справился с волнением испуга. С умением отличного актера прикинулся он невинно обиженным человеком и вздрагивающим голосом «со слезой» проговорил:
   – Ваша светлость! Осмелюсь доложить, что я помню присягу и долг чести. Мне дорог солдат, ваша светлость… И его обкрадывать?!
   Кажется, князь не только не поверил этим несколько театральным словам и театральной обидчивости полковника, но только убедился в их лживости.
   И обыкновенно сдержанный, высокомерный и холодно любезный, главнокомандующий словно бы отдался во власть внезапно охватившего его бешеного гнева и с дрожащими челюстями и загоревшимся взглядом почти прохрипел:
   – Если солдаты будут получать гнилье и будут голодны, – надену на тебя арестантскую куртку… Не забудь…
   С этими словами князь указал на двери.
   – Наш старик сегодня не в духе! – стараясь казаться развязным и веселым, проговорил полковник, обращаясь к нескольким офицерам штаба, сидевшим и дремавшим в соседней комнате.
   И велел казаку подать свою лошадь.
   Вошедшему адъютанту главнокомандующий, значительно уже отошедший, вручил конверт и с любезной насмешливостью проговорил:
   – Даю тебе случай повидать невесту… Поезжай в Петербург и отдай письмо в собственные руки государю…
   – Слушаю, ваша светлость! – ответил молодой высокий блондин.
   – Не думаю, чтобы тебя сделали флигель-адъютантом за эти вести! – грустно усмехнувшись, продолжал старик. – Если государю будет угодно спросить о том, что здесь, расскажи, что видел… Можешь побранить и меня. Скажи, что я ухожу, и доложи его величеству, где встретишь дивизии у Дуная… Поедешь в Симферополь через Ялту… По этой дороге не попадешь к ужину к неприятелю… Лучше поужинай в Севастополе и немедленно на фельдъегерской тройке… С богом, любезный барон!
   И князь протянул свою тонкую, костлявую руку.
   Ординарца, молодого гвардейского офицера, приехавшего из Петербурга и немедленно прикомандированного к штабу, светлейший послал с письмом к главнокомандующему дунайской армией князю Горчакову [23 - Горчаков Михаил Дмитриевич (1793-1861) – генерал-адъютант. С февраля по август 1855 г. руководил обороной Севастополя. В военных действиях отличался большой нерешительностью, несамостоятельностью.], о скорейшей высылке двух дивизий.
   – Ты, конечно, приехал сюда, рассчитывая, что в первое же сражение свершишь подвиг и получишь георгия… А вместо этого – поскорей будь у Горчакова… Попроси у него ответ и скорей возвращайся… Тогда, быть может, и Георгий от тебя не уйдет!
   Разумеется, и молодому офицеру было приказано ехать через Ялту.
   Отправивши двух курьеров, старик достал карту Крыма и особенно внимательно рассматривал дороги, окружающие Севастополь, и через несколько минут позвонил.
   Вошел старый камердинер.
   – Позови ко мне фельдъегеря Иванова и подай, братец, мне чаю.
   Явился коренастый, маленький фельдъегерь, и тотчас же старый камердинер подал чай, лимон, сухари и вышел.
   – Ты, Иванов, сообразительный человек?
   – Не могу знать, ваша светлость! – зычным голосом ответил, несколько выкачивая большие круглые глаза, коренастый фельдъегерь, казалось, никогда не думавший о том: сообразительный ли он человек, или нет.
   Старик поморщился.
   – Не кричи, Иванов…
   – Слушаю-с, ваша светлость! – совсем тихо промолвил фельдъегерь.
   – Вот видишь: ты – сообразительный человек. Так и знай… Так слушай, и чтобы ни одна душа не знала о моем приказании. Получишь от меня бумаги, адресованные в Петербург… Сию минуту сядешь на тройку и поедешь так, чтобы попасться к неприятелю и тебя взяли в плен… Понял?
   – Понял, ваша светлость… Поеду, значит, будто заблудился ночью…
   – Ты, братец, совсем сообразительный человек! – промолвил главнокомандующий, и по его усталому лицу скользнула улыбка. – И за это я произведу тебя в офицеры и дам денежную награду… Семья есть?
   – Жена и трое детей, ваша светлость!
   – Что бы ни случилось, они теперь же будут награждены за твой подвиг… Понял, что надо, чтобы неприятель перехватил бумаги?
   – Точно так, ваша светлость… И в бумагах, значит, написано для отвода глаз, ваша светлость.
   – Молодец, Иванов!.. Ты получишь георгия… Я не забуду тебя… Получи в канцелярии прогоны и подорожную до Петербурга и вот тебе…
   Скуповатый князь дал пять золотых и прибавил:
   – Надеюсь, хорошо исполнишь поручение. Через час будешь в плену… и тебя немедленно приведут к генералу… На допросе говори, что наша армия в Севастополе и что там пятьдесят тысяч… Говори, что на Северной стороне много батарей… А то говори, что ничего не знаешь…
   – Только, мол, приехал из Петербурга. В точности исполню, ваша светлость! Приму смерть, ежели придется, уверенный, что сироты не пропадут без отца…
   – Зачем такому молодцу умирать… Только будешь в плену… А как будет мир, вернешься офицером и с Георгием… С богом!
   Через пять минут фельдъегерь Иванов сел на перекладную, перекрестился, велел ямщику ехать на Северную сторону и затем по боковой дороге рядом с большой.
   – А если француз, ваше благородие?
   – Проскочим… Темнота! – отвечал фельдъегерь Иванов.
   И снова крестился, почти не сомневаясь, что едет на верную смерть.


   Предпринимая свое фланговое движение, князь Меншиков не сделал никакого распоряжения, не отдал ни приказа, ни приказания по войскам. Все делалось на словах. И потому только слепое счастье избавило армию Меншикова от истребления.
   В ночь на двенадцатое сентября двинулась его армия.
   Баталионы шли скорым шагом не по дороге, а «воробьиным путем», как говорили солдаты. Разговор был шепотом. Трубок не велено было курить. Полки за полками подымались на Мекензиеву гору. Дорога оставлена была для артиллерии и обозов, а солдаты шли целиком по каменистому грунту, покрытому терновым и кизиловым кустарником. Шли дубняком, шли лесом, карабкались на высоты и делали привал. Путь был трудный, утомительный. Запрещали даже шептать и приказывали мягче ступать на землю ногами.
   Не зная дорог и не имея карты окрестной местности, войска блуждали, сбивались с пути… На Мекензиевых высотах в лесу попались навстречу английские разъезды. «Неприятель вежливо посторонился и дал русским дорогу».
   До рассвета ни русские, ни союзники не подозревали, что их разделяет только темная ночь и что они находятся так близко друг возле друга.
   С рассветом дело объяснилось.
   Все три главнокомандующие с удивлением заметили, что они, по выражению Нахимова, «играли в жмурки и обменялись позициями»: мы шли с юга на север, а союзники почему-то побоялись брать Севастополь с севера, шли с севера на юг.
   Но опять бездарность главнокомандующих союзных войск спасла нашу армию, которая настолько ушла вперед, что уже не могла быть атакована неприятелем.
   В Севастополе вздохнули, когда с возвышенностей увидали длинную синюю ленту французов, направляющихся в обход Севастополя на Южную сторону, и скоро было видно, что неприятель не решится немедленно штурмовать город.
   И каждый день нерешительности союзников давал севастопольцам возможность усиливать оборону города, совсем плохо укрепленного, несмотря на то, что и в Петербурге, и князь Меншиков уже давно знали о готовящемся нападении на Севастополь. И будь главнокомандующие союзников решительнее и лучше осведомлены о слабости укреплений и на Южной стороне, они могли бы легко войти в Севастополь с распущенными знаменами.
   Но город не терял надежды защищаться, хотя Меншиков и бросил Севастополь.
   Но союзники ничего не предпринимали в ожидании перехода их флота к Балаклаве и выгрузки осадных орудий. А в это время благодаря энергии и находчивости Корнилова, одушевлявшего всех, на Южной стороне вырастали батареи. В две недели было сделано то, чего не подумали сделать за несколько месяцев раньше.
   По-видимому, никто не рассчитывал, что наша плохо вооруженная армия будет так разбита, несмотря на отвагу и храбрость солдат. По-видимому, не думали, что князь Меншиков, вельможа и умница, не имел способностей военачальника.
   В то время все в Севастополе видели в Корнилове того единственного, решительного, необыкновенно талантливого и мужественного человека, который мог спасти Севастополь. И севастопольцы еще лихорадочнее укрепляли родной город и не теряли надежды защитить его, хотя Меншиков и бросил Севастополь.
   В течение десяти дней об армии не было ни слуха ни духа. Меншиков не знал, что с Севастополем, где неприятельская армия. Он точно скрывался.
   А Корнилов, одетый в блестящую генерал-адъютантскую форму, окруженный свитой, объезжал вдоль всей оборонительной линии, приветствуемый громкими криками матросов и солдат.
   И он остановился и сказал войскам:
   – Царь надеется, что мы отстоим Севастополь. Да нам и некуда отступать: позади море, впереди – неприятель. Князь Меншиков обманул и обошел его, и когда неприятель нас атакует, то наша армия ударит на него с тыла. Помни же, не верь отступлению. Пусть музыканты забудут играть ретираду [24 - Ретирада – отступление.]. Тот изменник, кто протрубит ретираду! И если я сам прикажу отступать – коли и меня! [25 - Подлинные слова. (Примеч. автора.)]
   Раздалось громкое «ура».
   А матросы прибавляли:
   – Умрем за родное место!
   «В эти немногие дни, – говорит историк, – Корнилов, проявивший необыкновенную деятельность и добровольно принявший всю ответственность перед отечеством, был неизмеримо выше его окружающих. Это был человек, сделавшийся руководителем обороны не по старшинству, а по своим способностям и энергии. Хладнокровный в столь трудных обстоятельствах, Корнилов смотрел на дело прямыми глазами, не увлекаясь, но и не отчаиваясь».
   Ободряя защитников Севастополя утром пятнадцатого сентября, на другой день после рекогносцировки [26 - Рекогносцировка – разведка местности.] союзных главнокомандующих в ближайших окрестностях города, Корнилов в тот же вечер писал своей жене:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное