Константин Станюкович.

Севастопольский мальчик

(страница 4 из 15)

скачать книгу бесплатно

   – Знаете, что сделал главнокомандующий? Он с поля сражения послал своего адъютанта Грейга [11 - Грейг Самуил Алексеевич (1827-1887) – сын известного русского адмирала Грейга А.С. В 1851-1854 гг. был адъютантом А.С.Меншикова, впоследствии – министр финансов, член Государственного совета. О посольстве Грейга к Николаю I Станюкович подробнее рассказывает в автобиографической повести «Маленькие моряки».] в Петербург к государю – и вообразите! – приказал Грейгу доложить все, все, что видел, и что письменную реляцию [12 - Реляция – письменное донесение командования о боевых действиях войск.] пошлет завтра… Разве это не дерзость?.. Так огорчить государя?!.
   С этими словами генерал уехал.
   Все изумились дерзости Меншикова. Дамы печалились главным образом тем, что государь будет так огорчен. О множестве убитых и раненых как будто не вспомнили.
   Торопливо выскочившая из фаэтона дама, из севастопольских «аристократок», вбежала на балкон и, поздоровавшись со всеми, взволнованно сказала:
   – Знаете ужасную вещь?
   И рассказала, что только что умер в госпитале N красавец гвардеец, только приехавший из Петербурга… У него была оторвана нога ядром, и прожил несколько часов.
   Большая часть присутствующих дам знали покойного, и все пожалели, что такой красивый, молодой и богатый князь погиб. Это ужасно… ужасно!
   – Не он один убит! На войне бывает много убитых и раненых! – произнес вошедший из комнат на балкон хозяин, высокий, слегка сутуловатый, худощавый адмирал, видный, живой и моложавый, несмотря на свои шестьдесят лет.
   Озабоченный и насупившийся, он проговорил эти слова резким, отрывистым тоном, поздоровался с приехавшей дамой, женой одного из адмиралов, и присел вблизи общества, сидевшего вокруг стола.
   При адмирале все примолкли и принялись за фрукты.
   Через минуту молодая адмиральша обратилась к хозяину:
   – Но все-таки мне скажите… Должны сказать…
   – Что-с?
   – Что будет с Севастополем? Меншиков разбит… Мы беззащитны. Отдадим Севастополь? Французы будут здесь?
   – Надо еще взять Севастополь. Возьми-ка его! – вызывающе сказал адмирал. – Вы повторяете нелепые слухи, слухи! – прибавил он раздраженно.
   – Вы только хотите успокоить. Но надо же знать. Бог знает что случится в эту же ночь.
   – Ночью вам нужно почивать, сударыня. И примите мой добрый совет.
   – Какой?
   – Не слушайте болтовни и сами меньше болтайте… Да-с!
   Дама сделала обиженное лицо.
   – Вы очень нелюбезны, Андрей Иваныч! Мы в таком волненье. Не знаем, к чему приготовиться… Муж молчит. Я уверена, что мосье Никодимцев не откажет нам объяснить.
   И молодая женщина спросила молодого инженера, недавно приехавшего из Петербурга:
   – Скажите… Легко взять наш Севастополь?
   И другие дамы стали просить инженера.
   Инженер помялся.
   Но через минуту серьезно и с солидным видом проговорил:
   – Если неприятель хорошо осведомлен и воспользуется нашим поражением, то…
   – То вы, молодой человек, говорите вздор! – грубо перебил адмирал, сердито ерзая плечами. – Какое поражение?! Мы отступили – вот и все.
   Инженер покраснел.
   – Вы ничего не знаете о положении Меншикова! – уже не так резко сказал хозяин. – А я знаю!
   И прибавил:
   – Я только что виделся с Корниловым.
Он получил письмо от главнокомандующего. Он отступает к Севастополю и ночует на Северной стороне. И неприятель не преследует. А у нас еще наши батальоны моряков да пять тысяч новых защитников.
   – Извините за вопрос, ваше превосходительство, кто новые защитники? – осторожно спросил инженер.
   – Арестанты! Они будут молодцами и загладят свои преступления!..
   Адмирал говорил уверенно и властно.
   Но слова его нисколько не убедили молодого инженера. Он решил про себя, что адмирал ничего не понимает. Однако, чтоб не нарваться на новую грубость, поспешил поддакнуть адмиралу и почтительно прибавил, что его предположения ошибочны.
   Адмирал метнул на инженера взгляд, в котором скользнуло гневное выражение.
   Дамы несколько успокоились.
   А между тем адмирал отлично знал критическое положение Севастополя и нарочно оборвал «глупого болтуна», как обозвал мысленно адмирал инженера.
   Как и многие отличные моряки, но не особенно прозорливые и безусловно верившие в военную силу и мощь России, адмирал не верил высадке неприятеля, а потом, когда явились корабли, адмирал почти был уверен, что Меншиков не допустит высадку. Но, когда и в этом пришлось увериться, поражение наших войск под Альмой было неожиданностью для старого моряка николаевского времени.
   Разделяя самоуверенность с большей частью людей той эпохи, адмирал высокомерно относился к тем немногим, которые ожидали серьезных бед от войны, и с удовольствием читал модное тогда хвастливое стихотворение, которым зачитывалось общество.
   Стихотворение это начиналось следующим куплетом [13 - Вот в воинственном азарте… – куплет из хвастливого стихотворения «На нынешнюю войну», напечатанного по личному указанию Николая I в газете «Северная пчела» (1854, No 37). В газете стихотворение помещено без подписи. Автор его – Алферьев Василий Петрович (1823-1854), малоизвестный поэт.]:

     Вот в воинственном азарте
     Воевода Пальмерстон [14 - Первый министр в Англии, когда она объявила России войну. (Примеч. автора.).Пальмерстон Генри Джон (1784-1865) – английский реакционный государственный деятель, в 1846-1851 гг. – министр иностранных дел, в 1852-1855 гг. – министр внутренних дел. Считая Россию главным соперником Англии в Азии и на Ближнем Востоке, Пальмерстон был одним из организаторов Крымской войны.]
     Поражает Русь на карте
     Указательным перстом.

   И адмирал, не допускающий и мысли о какой-нибудь серьезной опасности Севастополю, все откладывал отправку своей семьи и подсмеивался над теми сослуживцами, которые торопились выслать жен и детей вслед за известием, что огромный флот союзников вошел в Черное море, направляясь к крымским берегам.
   Зато в этот день восьмого сентября 1854 года ошеломленный, подавленный и бессильно обозленный адмирал понял, что не сегодня-завтра союзники могут взять Севастополь, оставленный гарнизоном, и главнокомандующий союзных войск станет властным хозяином Севастополя и займет тот большой, окруженный прелестным садом, уютный казенный дом, в котором живет теперь с большой семьей он, командир севастопольского порта и военный губернатор.
   Четверть часа тому назад он виделся с Корниловым – этим признанным всеми вершителем и распорядителем Севастополя. Недаром же Корнилов своим умом, доблестью и силою духа умел вселять веру в него.
   Негодующий на главнокомандующего, он показал адмиралу только что полученную им от князя Меншикова записку.
   В записке князь писал, что оставляет Севастополь. Если он не может спасти его, то спасет армию от уничтожения. Чтобы не быть отрезанным от сообщения с Россией, от двух дивизий, уже пришедших в Крым, он в ту же ночь, после небольшого роздыха войскам, начнет фланговое движение, оставивши неприятеля влево. Соединившись с новыми войсками, он пойдет на неприятеля.
   «А Севастополь уже будет уничтожен!» – подумал адмирал, прочитавши записку главнокомандующего.
   Не сомневался в этом и Корнилов. Но он решил защитить Севастополь с горстью моряков и умереть с ними, защищая город. В ту же ночь все способные носить оружие должны ожидать неприятеля. С арестантов долой кандалы!
   Никто не мог подумать, что союзники, после Альминской победы, не решатся идти брать Севастополь [15 - …союзники… не решатся идти брать Севастополь… – Наступление союзников было задержано их большими потерями в Альминском сражении.], что, не зная его беззащитности, они пойдут на южную сторону, чтобы начать осаду, и что Севастополь падет только через одиннадцать месяцев героической защиты.

   Адмирал посидел несколько минут на балконе, вернулся в свой кабинет и снова продолжал работать вместе с двумя адъютантами, диктуя соответствующие распоряжения.
   И скоро вышел, сел на лошадь и поехал объезжать город, успокаивая взволнованных жителей.


   Маркушка, посланный с запиской к Нахимову, через две минуты добежал до небольшого дома и вошел в незапертый подъезд.
   В прихожей сидел матрос-ординарец.
   – Нахимов дома? – спросил Маркушка.
   – Ад-ми-ра-ла? Да зачем тебе, мальчишка, адмирала? – спросил маленький черноволосый молодой матросик.
   И вытаращил на Маркушку свои пучеглазые, ошалевшие и добродушные черные глаза.
   – Дело! – значительно и серьезно сказал мальчишка.
   – Дело?
   И матросик прыснул.
   – Да ты не скаль зубы-то, а доложи сей секунд: «Маркушка, мол, пришел…»
   – Скажи пожалуйста!.. С каким это лепортом? Не накласть ли тебе в кису да по шеям?..
   – Как бы тебя Нахимов не по шеям, а я письмо принес с Северной; приказано Нахимову беспременно отдать. Можешь войти в понятие?.. Доложи! – громко и нетерпеливо говорил Маркушка.
   – Так и сказал бы! А то хочешь, чтоб тебя, охальника, да по загривку. Да черт с тобой, мальчишка! – добродушно улыбаясь, сказал ординарец. – А нашего адмирала, братец ты мой, дома нет. Будь дома, я тебя, ерша, пустил бы в горницы и без доклада. Адмирал не форсист… Он простой… От кого же у тебя письмо?
   – От флотского барина. А ты, матрос, укажи, где найти Нахимова. Обегаю город и разыщу.
   – Спешка?
   – То-то. Так не держи. Сказывай.
   – По баксионам, верно, объезжает. Каждый день на баксионах. Как, мол, стройка батареев идет… Поторапливает.
   – Ну, бегу…
   – Стой, огонь! Подожди! К восьми склянкам обещался быть. Минут через пять вернется! Садись вот около, да и жди!
   Маркушка присел на рундуке в галерее.
   – А ты зачем был на Северной, Маркушка? Живешь там?
   – Нет… Тятька мой на четвертом баксионе, а я рулевым на ялике дяденьки Бугая! – не без достоинства проговорил Маркушка.
   – Ишь ты?.. Рулевым? Да тебе сколько же, мальцу, годов?
   – Двенадцатый! – вымолвил Маркушка.
   «Кажется, не маленький!» – слышалась, казалось, горделивая нотка в голосе, и серьезное выражение лица.
   И сказал, что только на ялике привез двадцать пассажиров раненых.
   – А сколько их на Северной осталось! Страсть. Лучше и не гляди на них… Жалко! Так стон стоит! А призору им не было… Только теперь пришли баркасы. Заберут! – говорил взволнованно Маркушка.
   И с озлоблением прибавил:
   – Все он, подлец, перебил… И сколько нашего народа… И вовсе стуцером обескуражил наших… А он за нашими и в ночь придет на Северную… Разве что Нахимов не пустит…
   Но уж в голосе Маркушки не было уверенности.
   – Ишь ты, чего наделал Менщик! – испуганно вымолвил матрос.
   – Стуцер… И силы мало!.. – воскликнул Маркушка.
   – А вот и Нахимов приехал! – сказал матрос и вскочил.
   Вскочил и Маркушка и увидел Нахимова, подъезжавшего на маленьком конике к крыльцу.



   Нахимов ловко слез с небольшого гнедого иноходца и, слегка нагнувши голову, быстрыми и мелкими шагами вошел в галерею.
   Обожаемый матросами за справедливость, доступность и любовь к простому человеку, уважаемый как лихой адмирал, уже прославившийся недавним разгромом турецкой эскадры в Синопе [16 - …разгром турецкой эскадры в Синопе… – Синопское сражение произошло 18 ноября 1853 г. Русская эскадра под командованием П.С.Нахимова наголову разбила турецкий флот, что значительно ослабило Турцию и сорвало англо-турецкий план захвата Кавказа. Победа русского флота послужила для Англии и Франции предлогом вступить в войну якобы для «защиты Турции». Позднее к ним присоединилась Сардиния. Так сложился союз держав, противостоящих России в Крымской войне.], и впоследствии герой Севастополя, – Нахимов был среднего роста, плотный, быстрый и живой человек, казавшийся моложе своих преклонных лет, с добрым, простым, красноватым от загара лицом, гладко выбритым, с коротко подстриженными рыжеватыми с проседью усами. Небольшие светлые глаза, горевшие огоньком, были серьезны, озабоченны, и в то же время в них чувствовалась доброта.
   И от всей его фигуры, и от строгого, казалось, выражения лица, и от нахмуренных бровей так и дышало необыкновенной простотой, правдивостью и почти что детской бесхитростностью скромного человека, казалось и не подозревавшего, что он герой. Он думал, что только делает самое обыкновенное дело, как может, по своей большой совести, когда ежедневно рисковал жизнью, объезжая во время осады бастионы, чтоб показаться матросам, и они понимали, что действительно это их адмирал.
   Он был в потертом сюртуке с адмиральскими эполетами, с большим белым георгиевским крестом на шее. Из-под черного шейного платка белели «лиселя», как называли черноморские моряки воротнички сорочки, которые выставляли, несмотря на строгую форму николаевского времени, запрещавшую показывать воротнички. Из-под фуражки, надетой слегка на затылок, выбивались пряди редких волос.
   Нахимов увидал уличного черноглазого мальчишку в галерее и быстро повернул к нему.
   Глаза адмирала стали приветливы, и в его голосе не было ни звука генеральского тона, когда он отрывисто спросил:
   – Что тебе, мальчик?
   – Письмо с Северной стороны! – ответил Маркушка, вспыхнувший оттого, что говорит с самим Нахимовым, и подал ему записку.
   Тот прочитал и спросил:
   – Зачем там был?
   – На ялике… рулевым…
   – Матросский сын? Как зовут?
   – Маркушкой!
   – Александр Иваныч! – обратился Нахимов к вышедшему из комнаты своему адъютанту, моряку. – Немедленно съездите-с к Корнилову… Показать-с записку. А в госпиталь сам съезжу-с… Лошадь.
   – Самовар готов, Павел Степаныч!
   – Отлично-с! А мальчику дайте, Александр Иваныч, рубль. Рулевой-с… Иди, Маркушка, на кухню… Скажи, чтоб тебе дали чаю…
   – Очень благодарен… Но я должен на ялик, Павел Степанович…
   – Вот-с, Александр Иваныч… И он… понимает-с!.. Молодец, Маркушка… Славный ты черноглазый мальчик…
   Адмирал ласково потрепал по щеке Маркушку.
   Адъютант дал Маркушке рубль.
   И адмирал и адъютант вышли на улицу. Им подвели лошадей, и они уехали.
   А Маркушка, обрадованный похвалой Нахимова и наградой, которую считал богатством, спрятал его в штаны и побежал со всех ног на пристань… Он встречал кучки раненых солдат. Увидал их и на пристани, только что выходивших из яликов.
   Бугая не было.
   Маркушка присел и слышал, как яличники говорили о том, что на Северной видано не видано сколько раненых солдат и что многие не хотят в госпиталь и просились на ялики.
   Вернулся Бугай, и опять на его ялике солдаты…
   Только что они вышли, как Маркушка вошел в шлюпку, сел на руль и восторженно сказал Бугаю:
   – Ну, дяденька… И какой Нахимов простой… И какой добрый… И как наградил!..
   – А ты думал как!.. Известно: Павел Степаныч… Передохну, и поедем… Раненые так и валят… И куда их, бедных, денут?.. Никакого распоряжения. Хоть на улице без помощи… На военные шлюпки, кои опасно раненные, отбирали доктора…
   – Нахимов распорядился… Послал адъютанта… Только что приехал с бакционов… Самовар дома готов… А он опять на лошадь, да и в госпиталь… – сообщил Маркушка.
   – Не по его ведомству… По доброму сердцу только хлопочет… И ничего не схлопочет… Госпиталь битком набит… И около раненые… Ничего для них не распорядился Менщик… Вовсе о людях не подумал… А еще сказывали: умен… Одна в ем гордость… И себя обанкрутил… И Севастополь как, мол, хочет, – тихо и угрюмо говорил Бугай…
   – Придет, что ли, к нам француз?..
   Бугай промолчал.
   – И всех перебьют?.. И город изничтожит!.. Ведьма-боцманша вчера каркала.
   – Не бойсь, Нахимов и Корнилов живыми не отдадут Севастополя!.. Уж приказ вышел всем матросам быть в готовности… И арестантам, слышно, будет освобождение… И кто из жителей способен – защищай город, коли Менщик такой человек оказался… Что ж, Маркушка… Ежели придется умирать – небось умрем! – прибавил с каким-то суровым спокойствием Бугай словно бы про себя.
   Маркушка снова вспомнил, что мать умерла, и подумал, какой он дурной сын, что забыл ее.
   И она, бледная, худая, трудно дышавшая, с большими ласковыми глазами, как живая представилась перед ним, и такое необыкновенно тоскливое чувство и такая жалость к себе охватили впечатлительного мальчика, что он притих, словно подшибленная птица, и слезы подступали к его горлу. И напрасно он жмурил глаза, стараясь остановить взрыв горя.
   «Мамка… Мамка! Отдал бы мамке рубль!» – подумал Маркушка.
   И он еще больше жалел мать и словно бы еще сильнее почувствовал ужас ее смерти и то, что никогда больше не увидит ее, не услышит ее голоса, и ласковая ее рука не пригладит его головы…
   – О господи! – вырвалось из груди мальчика тихое восклицание тоски и словно бы упрека. Маркушка отвернулся к морю, и плечи его вздрагивали, и слезы невольно текли из его глаз…
   Бугай услыхал эти слезы и в первое мгновение подумал, что Маркушка испугался его слов о том, что придется умирать, ежели придет француз.
   И старый яличник сказал:
   – А ты не бойся, Маркушка… Тебя не убьют со стуцера. Пойми, братец ты мой, зачем мальчиков убивать? Никто ребят не убивает… Иродов таких нет… И ты не реви… Я тебя сохраню… Спрячешься у меня в хибарке, ежели что… Не показывайся на улицу… А как затихнет, выходи и гайда из Севастополя…
   Маркушка повернул голову и, обливаясь слезами, решительно проговорил прерывистым, вздрагивающим и словно бы обиженным голосом:
   – Я, дя-де-нька, не бо-юсь… Не уй-ду! Я с ва-ми!.. И вы мне ру-жье дай-те… Я францу-за за-стре-лю!.. А мамку жал-ко!..
   И слезы еще сильнее полились из глаз Маркушки, оставляя грязные следы на его не особенно чистом лице.
   – Ишь ты… вояка какой! А мальчикам ружья не полагается… Прежде войди в возраст… Тогда дадут. Ты у меня, Маркушка, молодца во всей форме… Не впадай в отчаянность насчет мамки, братец ты мой! И Павел Степаныч заметил, какой ты молодца. Может, мамке и лучше на том свете…
   «Ишь ты бедняга-сирота!..» – подумал старый яличник.
   И ласково прибавил:
   – Не бойсь, бог твою мамку не обидит… Она была хорошая матроска.
   – В рай назначит? – осведомился Маркушка, озабоченный, чтобы мать была там.
   – Беспременно в рай! – убедительно и серьезно промолвил Бугай.
   – А ведь там, дяденька, хорошо?
   – Чего лучше!.. Однако отваливаем!
   Через минуту шлюпка направилась на Северную сторону.
   Старик и мальчик молчали. И оба были тоскливы.


   После коротких южных сумерек быстро стемнело.
   Бугай со своим рулевым сделал еще два рейса с ранеными. В десятом часу старик уж так устал, что нанял за себя гребца и велел перевозить раненую «крупу», а денег не просить.
   – А мы с тобой, Маркушка, пойдем спать! – сказал Бугай.
   Но вместо того чтобы подняться прямо в гору, в слободку, они пошли по Большой улице.
   На улице часто встречались раненые солдаты. Проезжали верхами куда-то офицеры и казаки. Дома все были освещены; из открытых окон доносились тихие разговоры, и лица у дам были испуганные. Мужчин почти не было.
   Бугай и Маркушка не повернули и у дома командира порта. Они увидали большое общество дам на балконе за чаем. Свечи освещали встревоженные лица.
   – Не успели наутек! – прошептал Бугай.
   – А что с ими будет? – спросил Маркушка.
   – Спрячутся по подвалам…
   – А самого губернатора?
   – В плен возьмут – вот что!
   Они подходили к Театральной площади, вблизи бульвара, в конце которого был четвертый бастион.
   Среди темноты видны были костры на площади, и там стояли и сидели матросы. Ружья их стояли в козлах… Моряки-офицеры ходили взад и вперед…
   – Дай только тревогу, что француз идет на Севастополь, небось мы его примем! – проговорил Бугай, стараясь подбодрить себя и разогнать мрачные мысли. – Вон и Павел Степаныч… Везде поспевает…
   Нахимов только что приехал. Он приказал не строить войска, слез с лошади и, сопровождаемый несколькими старшими моряками, обходил матросов.
   И среди этой горсти, готовой не пустить целую армию, не было паники. Нахимов так спокойно говорил и шутил, что, казалось, никто не думал о неминуемой смерти.
   Бугай и Маркушка пошли наверх, в слободку, и скоро вошли в хибарку, как звал старый яличник свою маленькую комнату в одной из хат матросской слободки…
   Бугай зажег свечку, устроил Маркушке на полу постель, дал ему одеяло и подушку и сказал:
   – Давай спать, Маркушка!
   Маркушка через минуту уже крепко спал.
   А Бугай разделся, помолился перед образом, стоявшим в переднем углу его необыкновенно чистой и аккуратно прибранной комнатки, и лег на свою узенькую койку…
   Но долго еще заснуть не мог и несколько раз подходил к раскрытому окну, взглядывал в темноту ночи и прислушивался.

   Поздно вечером Корнилов вернулся в Севастополь от Меншикова, который остановился на реке Каче. По словам историка Крымской войны [17 - Некоторые исторические данные взяты мною из «Истории Крымской войны и обороны Севастополя» Н.Ф.Дубровина. (Примеч. автора.)], «Корнилов прежде всего распорядился о размещении по госпиталям и лазаретам раненых, прибывающих с поля сражения. На северной стороне рейда ожидали их шлюпки для переправы через бухту, а на пристанях южного берега стояли люди с носилками. Вся дорога вплоть до госпиталя и казарм, назначенных для приема раненых, была освещена факелами. И всю ночь тянулись по ней мрачные тени, говорившие о наших потерях».

   И всю ночь в Севастополе шла работа.
   Тысяча двести человек рабочих, матросов и добровольцев усиленно укрепляли, под руководством Тотлебена [18 - Тотлебен Эдуард Иванович (1818-1884) – русский военный инженер. Во время Севастопольской обороны руководил фортификационными работами.], северное укрепление на Северной стороне, которое должно было защищать город, если бы сюда бросился неприятель… А встретить нападение шестидесятитысячной армии приходилось всего десяти тысячам матросов и солдат.
   Корнилов знал, что эта защита – верная смерть, но решил умереть. Он взял на себя оборону Северной стороны, а Нахимов с тремя тысячами матросов должен был защищать самый город.
   Работали всю ночь и на оборонительной линии.
   Как только союзники высадились и Меншиков ушел с армией на позицию к Альме, адмирал Корнилов стал распорядителем защиты. И новые батареи и укрепления повсюду, откуда можно было ждать неприятеля, вырастали благодаря Тотлебену словно бы чудом в несколько дней.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное