Константин Станюкович.

Похождения одного матроса

(страница 3 из 33)

скачать книгу бесплатно

   – На чужбине словно в домовине… Жаль родного места… Пропадешь здесь… Надо, видно, пропадать на клипере. Прощайте, девушка! Спасибо на ласковом слове, и дай вам бог счастья! И папеньке с маменькой передайте нижайший мой поклон и как я благодарен за ласку… А я пойду!
   – Подождите! Прежде хоть кофе напейтесь… Сейчас подам… И маменька скоро придет. Она пошла в лавки. И папенька в семь часов вернется. Он вас и на пристань сведет, ежели вы не боитесь, как вас наказывать будут… Ой-ой-ой! Спаси вас бог!
   – Одна надежда на бога и есть…
   – Садитесь к столу, Василий Егорыч. Еще успеете горе принять, ежели бог не надоумит вас остаться. У всякого свое горе! – как-то загадочно прибавила Ревекка и вышла в маленькую кухню.
   Чайкин присел.
   Через несколько минут явилась Ревекка с кофейником и тарелкой поджаренных в масле ломтей белого хлеба. Затем принесла горячее молоко.
   Она налила Чайкину большую чашку кофе с молоком, предварительно положив в чашку две ложки сахарного песку, и, подвигая тарелку с хлебом, говорила:
   – Кушайте на здоровье! Кушайте, прошу вас!
   Сама она не пила. Она присела около стола, по-прежнему задумчивая, и по временам поднимала свои печальные большие глаза, полные чувства сострадания, на матроса.
   «Ишь какая жалостливая жидовка!» – думал благодарный Чайкин, перехватывая взгляды Ревекки.
   Когда матрос с видимым удовольствием выпил большую чашку, Ревекка предложила ему выпить еще чашку.
   Но матрос из деликатности отказывался.
   Тогда молодая еврейка налила в чашку матроса кофе и молока и проговорила:
   – Кушайте, земляк! Кофе хороший. По сорока центов платили.
   Чайкин поблагодарил и стал пить вторую чашку, закусывая поджаренным хлебом.
   Опять наступило молчание.
   Наконец Чайкин, желая быть вежливым, проговорил:
   – Очень скусный кофий.
   – Понравился? Может, еще чашку?
   – Вовсе не могу. Сыт по горло… Вот вы давеча сказали: «У каждого свое горе!» Это вы правильно сказали. Только разное оно бывает. Наше матросское горе одно, а на сухой пути – другое. Но только здесь, я полагаю, меньше горя, потому как люди без прижимки живут. Сам себе господин.
   – Это, положим… Но самое большое горе на свете не от тиранства, а когда ежели совесть непокойная! – грустно промолвила еврейка и покачала головой, словно бы хотела избавиться от каких-то мучительных дум.
   – Без совести – беда! Обманом жить вовсе нельзя.
   – Вы думаете?
   – То-то, думаю.
   – А живут же люди.
   – Это разве которые бесстыжие.
   – Может, и я обманом живу.
Как вы полагаете?
   Чайкина точно резануло по сердцу. Сам правдивый и доверчивый, он считал такими же и других.
   И, тронутый ласковым вниманием, оказанным ему в этом доме, он порывисто проговорил:
   – Этого не может быть.
   – Почему не может быть?
   – Человека сейчас видно. Он себя оказывает.
   Еврейка грустно усмехнулась.
   – Это вы зря на себя обсказываете. Зачем вам обманом жить?.. Какая такая нужда? – снова заговорил Чайкин.
   – Верно, душа у вас чистая, что вы этого не понимаете… И вот что я вам скажу: ежели вы останетесь здесь, вы не очень-то верьте людям… Вот к нам вы пришли, а мало ли что с вами могло случиться… Тут надо во всем опасение иметь… Многие обманом живут…
   Матрос ничего не понимал. «Что с ним могло случиться? Его здесь приютили, обошлись ласково, а жидовка точно от чего-то предостерегает…»
   – Есть тут много таких людей… Заманят вас, напоят чем-нибудь, да и свезут на какое-нибудь судно матросом… Потом ищите, кто это заманил вас!.. – заметила Ревекка.
   – Это нехорошо! – наивно произнес Чайкин.
   – То-то я и говорю…
   – Да вы разве заманиваете?
   Еврейка молчала.
   – Судьба каждому человеку дана! – наконец проговорила она. – И ежели которому человеку судьба залезть в болото, не выйти ему из него. Никогда не выйти! – с бесконечной тоской прибавила она.
   Чайкин недоумевал и искренно жалел Ревекку, хотел было попросить ее объяснить ему, про какое болото она говорит и отчего нельзя из него выйти, но в эту минуту кто-то три раза постучал в двери.
   – Это отец. Не говорите ему ни слова о нашем разговоре! – промолвила еврейка и пошла отворять двери.


   При ярком свете роскошного солнечного утра господин Абрамсон показался Чайкину гораздо старее, чем вчера. И глаза его, глубоко засевшие во впадинах, острые и пронзительные, как у хищной птицы, невольно обращали на себя внимание и несколько пугали, несмотря на приветливую улыбку, игравшую на тонких бескровных губах старого еврея.
   – Честь имею поздравить вас, Василий Егорыч! – весело проговорил он, протягивая свою грязную костлявую руку молодому матросу.
   – С чем меня проздравлять, Абрам Исакыч? – удивленно спросил Чайкин.
   – Теперь уж вас наказывать не будут… Никто не посмеет. Шабаш!.. И теперь вы станете американцем…
   – Почему это?
   – Ваш клипер только что ушел… Я сам видел!..
   – Ушел? – упавшим голосом промолвил Чайкин.
   – То-то, ушел, и вы, значит, остались в Америке… Да вы что же повесили нос? Или недовольны, что стали вольным человеком?.. Так это можно поправить… Явитесь к консулу и скажите, что вы остались… Вас отправят на русское судно и…
   – Вы, папенька, не пужайте. И так они обескуражены! – заметила дочь.
   – А ты, Ривка, не очень-то мешайся не в свои дела, – сурово проговорил старик.
   И, обращаясь к Чайкину, сказал:
   – Не огорчайтесь… Я вас завтра определю к месту… матросом на хорошее жалованье, а пока оставайтесь у нас… Нам жалко земляка… А я вам и платье другое принес! – прибавил старый еврей, указывая на узел, бывший у него в руке. – Ваше, форменное, не годится на купеческих кораблях. Я его продам… Только за него больше доллара не дадут… А чего недохватит за новый костюм, вы мне заплатите, земляк… Не правда ли?
   – У меня всего-навсе два доллара, Абрам Исакыч.
   – Об этом не беспокойтесь. Я попрошу, чтобы вам дали жалованье за месяц вперед, мы и сочтемся. А капитан у вас будет хороший… Я для вас старался, земляк…
   – Спасибо вам, Абрам Исакыч! – доверчиво проговорил Чайкин.
   Но тон его был далеко не веселый.
   – А пока без меня никуда не выходите… А то могут поймать вас и отвести к консулу… А уж тогда вы пропали…
   Матрос обещал никуда не выходить.
   – Ривка! Ты займи земляка. Слышишь?
   – Слушаю, папенька.
   – Да скажи маме, чтобы хорошо угостила гостя. А мне давай скорей кофе. Мне надо идти по делам. А вы, Василий Егорыч, переоденьтесь. Я ваше платье понесу продавать.
   Чайкин покорно взял из рук Абрама Исаковича узелок и через пять минут возвратился в отвратительной матросской паре из темно-синего сукна. И рубаха, и штаны, и шапка были стары, почти ветхи и достаточно заношены.
   – Каков костюмчик? просто первый сорт и преотлично на вас сидит, будто на заказ шито! – воскликнул старый еврей, оглядывая Чайкина, который в мешковатой рубахе и в слишком длинных штанах казался совсем неуклюжим медвежонком. – А пока до свиданья! Смотри же, Ривка, займи гостя! – значительно повторил старик.
   И с этими словами он кивнул головой и вышел.
   Ревекка, которой отец приказал «занимать гостя», что в действительности значило «не выпускать» его, не раз исполняла такие поручения и не раз бывала преступной сообщницей в позорной профессии отца, хотя совесть ее и возмущалась.
   Но с этим простодушным, доверчивым молодым матросом она не хотела играть роли обманщицы. Ей было это противно, и она, ласково взглядывая на Чайкина, шепнула, предварительно заперев двери на запор:
   – А знаете, что я вам скажу?
   – Что?
   – Ежели хотите погулять, не бойтесь. Здесь никого не могут взять, если человек не сделал ничего дурного. И я вам адрес напишу, чтобы вы потом нашли к нам дорогу. А то, как мама вернется, поведу вас… Только папеньке ничего не сказывайте, – мне тогда достанется.
   – Спасибо вам… Я лучше у вас побуду… Уж какая гулянка!..
   – Как хотите. А еще вот что: меньше как за десять долларов в месяц не нанимайтесь в матросы и никакой бумаги не подписывайте… Поняли?
   – Понял.
   – А то подпишете такую бумагу, что обязаны будете несколько лет служить и за маленькое жалованье… Так не подписывайте бумаги, что бы вам папенька ни говорил. И за костюм больше доллара отцу не давайте. И того не стоит!
   – Это точно. Одежа самая последняя.
   – И, если отец приведет вас в салун и станет угощать вином, не пейте ничего. Слышите?
   – Слышу.
   – Ни водки, ни пива. Скажите, что вовсе не пьете… А то пьяного легко заставить подписать всякую бумагу.
   – Ничего в рот не возьму!
   – И не бойтесь, если отец пугать станет, что не найдете места. Тут есть контора, где нанимают матросов. Я вам дам адрес… Спрячьте его… И бог да поможет вам! – задушевно прибавила молодая еврейка.
   – Пошли вам господь всякого счастия, добрая девушка! Век не забуду, как учили вы меня, дурака, уму-разуму на чужой стороне. Обсказали, значит, насчет чего опаску иметь. Спасибо вам… как дозволите прозвать вас?..
   – Ревекка.
   – Спасибо вам, Ревекка Абрамовна! – взволнованно говорил благодарный матрос, взглядывая на Ревекку признательным взглядом.
   И его серые мягкие глаза так и лучились.
   – И вам спасибо…
   – Мне-то за что?
   – А за то, что совесть вы во мне тронули… Вижу: вы такой простой, доверчивый, всему верите, худого про людей не думаете… Совесть-то и подала голос и показала, какая я дурная… Теперь уж обманом жить не хочется… Так и скажу папеньке. Пусть сердится, а уж я не стану заманивать бедных матросов.
   И Ревекка, взявши слово с матроса, что он сохранит в тайне все, что она ему скажет, рассказала, чем занимается отец и как вчера Чайкин благодаря заступничеству ее и матери не был опоен и увезен ночью на корабль.
   – Тоже и папеньку жалко! – прибавила Ревекка. – Как пошли дела хуже, обеднел он, так и стал заниматься этим делом. Из-за нас, маменьки да меня, людей погубляет.
   Скоро вернулась мать с покупками и ласково приветствовала гостя.
   Целый день Чайкин провел в обществе двух евреек. Он предложил чем-нибудь помочь им: подмел комнаты, чистил овощи и мыл посуду. А обе женщины старались подбодрить и успокоить Чайкина, уверяя его, что в Америке он не пропадет и ему будет хорошо. Обе они не раз советовали ему ничего не пить, ни одного стаканчика, когда он пойдет наниматься в матросы.
   В тот же день новые знакомки выучили его нескольким английским словам и учили его называться не Чайкиным, а мистером «Чайк»: так будет больше похоже на американскую фамилию.
   С этого дня наш матрос обратился в мистера Чайка. Так в Америке его и звали.
   Под вечер возвратился старый еврей и объявил, что нашел для земляка хорошее место – матросом на бриг «Динора». И капитан и штурман добрые люди. «Динора» завтра уходит в Австралию с грузом зерна.
   – И жалованье хорошее! – прибавил Абрамсон, однако не сказал какое.
   – А хороший ли корабль? – спросила Ревекка.
   – Разумеется, хороший. Небось дурной не пошлют! – проговорил старый еврей, строго и значительно взглянувши на дочь.
   – Вы сами, папенька, говорили, что посылают совсем дурные корабли.
   Чайкин взглянул удивленно на Ревекку и спросил:
   – А по какой такой причине?
   – Очень просто. Застрахуют груз и старый какой-нибудь корабль в хорошую цену и пошлют людей на верную погибель… Корабль потонет, и матросы потонут, а хозяева корабля получат хорошие деньги… Еще недавно в газетах об этом писали.
   – А ты, Ривка, не болтай чего не понимаешь! – строго заметил отец.
   – Вы же сами говорили, папенька, – настаивала Ревекка.
   – Мало ли говорил, да ты глупая девчонка, чтобы все понимать… А вы, земляк, не сомневайтесь: «Динора» новое и крепкое судно. Всего только пять лет как построено… Идемте! На пристани штурман с «Диноры» ждет, чтобы договориться.
   Чайкин простился с хозяйкой и с дочерью, точно с родными. Особенно горячо он пожал маленькую желтоватую руку Ревекки, признательный за ее участие и советы.
   Когда матрос уходил, следуя за Абрамсоном, Ревекка подбежала к Чайкину и чуть слышно прошептала:
   – Помните, что я вам говорила.
   Чайкин кивнул головой.
   «Помню, мол, и спасибо вам!» – говорил, казалось, его взгляд, который он кинул на Ревекку.
   – Если не поладите, к нам приходите, земляк! – кинула вдогонку госпожа Абрамсон.
   – Отчего не поладить? Поладим! – ответил старый еврей.



   – Вот сюда! – проговорил старый еврей, указывая на двери одного из многих кабачков, или, как их называют в Сан-Франциско, салунов, находящихся на набережной.
   Они вошли в небольшую, покрытую опилками комнату, полную матросов и рабочих, сидевших за маленькими столиками в самых непринужденных позах, с поднятыми на соседние стулья ногами.
   Старик осмотрел комнату и повел Чайкина в дальний угол, где за столиком сидел приземистый и коренастый бородатый брюнет в темно-синем коротком пальто и в фуражке с галуном, с маленькой трубкой в зубах. Около него стоял стакан, наполненный ромом, и бутылка.
   – Привел. Вот он! – проговорил Абрамсон по-английски, указывая на своего спутника.
   – Очень хорошо! – ответил штурман «Диноры», оглядывая быстрым, острым взглядом своих темных глаз Чайкина и, по-видимому, вполне удовлетворенный осмотром. – Надо прежде накатить его! Кажется, работящий парень! Познакомьте нас! – прибавил штурман.
   – Штурман с «Диноры», мистер Гаук… Мистер Чайк! – проговорил Абрамсон.
   Мистер Гаук протянул мистеру Чайку свою широкую волосатую руку, на которой были вытатуированы якорь и сердце голубого цвета, и, указывая на стул, налил из бутылки стакан рому, подал Чайкину и чокнулся.
   Однако Чайкин не дотронулся.
   – Отчего этот простофиля не пьет? Скажите, мистер Абрамсон, что я его угощаю!
   – Выпейте, земляк… Штурман желает вас угостить! – обратился к Чайкину старик еврей.
   – Не занимаюсь вином, Абрам Исакыч.
   – Один стаканчик.
   – Вовсе не занимаюсь! – решительно произнес Чайкин, помня советы Ревекки.
   – Ай-ай-ай… Штурман вас хочет угостить, а вы… И видано ли, чтобы матрос не любил выпить!.. Стаканчик рому даже полезен для здоровья.
   Но, напуганный Ревеккой, молодой матрос опасался теперь и штурмана и еврея и упрямо произнес:
   – Не просите, Абрам Исакыч. За угощение благодарю, а пить не стану.
   – Что этот дурак говорит? – спросил штурман.
   – Отказывается пить! Не пьет совсем! – ответил Абрамсон.
   – Ну и черт с ним. Первый раз в жизни вижу матроса, который не пьет! – заметил штурман и засмеялся. – Объясните ему, что мы нанимаем его на три года… а жалованье… Сколько ему дать жалованья?..
   – Шесть, а за это мне пятьдесят долларов.
   – Большая вы каналья, мистер Абрамсон, и больше двадцати пяти долларов я вам не дам, если этот дурак согласится. Ну, покончим скорей, и я возьму его на «Динору». Завтра уходим!
   Абрамсон объяснил Чайкину, что он должен подписать условие на три года и что он будет получать по шести долларов в месяц. Конечно, потом ему прибавят. Непременно прибавят. Штурман говорит, что прибавят. А больше вначале нельзя дать, так как Чайк беглый матрос и у него никаких бумаг нет После, конечно, можно получить бумагу, а не теперь.
   – Вы, конечно, согласны? – окончил господин Абрамсон вопросом, не сомневаясь, что получит утвердительный ответ от этого робкого, застенчивого и с виду простоватого матроса.
   Но, к крайнему изумлению старого еврея, считавшего себя большим знатоком людей и уверявшего, что видит на аршин под землей, Чайкин ответил:
   – Нет моего согласия, Абрам Исакыч.
   Старый плут глядел во все глаза на матроса.
   – Как нет согласия? Почему, позвольте вас спросить?.. Я для вас же старался, чтобы определить вас, а вы совсем даже оконфузили меня… Ай-ай-ай!.. Не полагал я на ваш счет такой, позвольте сказать, такой неблагодарности… На службе вы, можно сказать, шиш с маслом получали, а вам предлагают шесть долларов, квартиру и харчи, а вы не согласны! Или вы шутите?
   – Нет моего согласия! – снова повторил Чайкин с тем упрямством, какое часто бывает в простом человеке, раз уверенном, что его норовят обмануть.
   – Это даже вовсе неблагородно с вашей стороны, мистер Чайк… Право, неблагородно. На что же есть ваше согласие?
   – На десять долларов в месяц, как вы говорили.
   – Никогда я не говорил… Никогда я не говорил…
   – То-то, говорили.
   – Ошибка, значит, вышла… Ну, виноват сам и семь долларов уж выторгую для вас… А условие на три года.
   – И на три года нет моего согласия. Никакой бумаги я не подпишу!
   – Это почему? Кто же вас возьмет без бумаги?
   – У нас на «Проворном» сказывали, что берут…
   – Берут, так и ищите сами места, а мне пять долларов за костюм пожалуйте.
   – Не много ли будет, Абрам Исакыч?
   – Я полагаю, что мало. Костюм-то почти новый.
   – И вовсе даже рвань одна, Абрам Исакыч.
   – Что он говорит?.. Видно, парень не совсем глупый… не соглашается на шесть долларов? – спросил штурман.
   – Не соглашается.
   – Молодец. А на условие?
   – Тоже не соглашается.
   – Хвалю. Он, значит, совсем толковый! – весело проговорил янки. – Дурак-то были вы, мистер Абрамсон. Да! Спросите-ка, чем он был на своем клипере?
   Еврей спросил и перевел ответ Чайкина, что он служил грот-марсовым и был подручным рулевым.
   – Такого мне и нужно! – промолвил мистер Гаук.
   И с этими словами он хлопнул по плечу Чайкина и показал ему десять пальцев своей руки.
   Тот удовлетворенно кивнул головой и произнес три раза:
   – Yes, yes, yes… [4 - Да, да, да… (англ.).]
   Господин Абрамсон вытаращил глаза, удивленный, что Чайкин сказал эти слова по-английски.
   После этого штурман вынул из кармана условие.
   Но Чайкин отрицательно мотнул головой и три раза повторил:
   – No, no, no! [5 - Нет, нет, нет! (англ.).]
   – Да он совсем умный матрос! – весело произнес штурман и пантомимой объяснил, что он берет Чайкина.
   – А как же мои пять долларов? – спросил у него Абрамсон.
   – Больше доллара не согласен! – решительно заявил матрос.
   – Ну, бог с вами… Давайте… А с вас, мистер Гаук, сколько?
   Штурман дал ему золотой «игль» в десять долларов и, расплатившись, повел Чайкина с собой.
   Старый еврей очень ласково попрощался с земляком, пожелав ему всего хорошего. Чайкин, в свою очередь, поблагодарил еврея за приют и ласку и просил кланяться супруге и Ревекке Абрамовне.
   С узелком в руках, в котором были две купленные еще третьего дня рубахи и пара башмаков, шел новый матрос «Диноры» за штурманом к пристани.
   – Hallo! Hallo! «Dinora»! [6 - Эй, эй! «Динора»! (англ.).] – крикнул штурман на рейд.
   Через несколько минут пришла шлюпка с двумя гребцами. Штурман сел в шлюпку, указав Чайкину сесть на весло, и с удовольствием смотрел, как добросовестно греб русский матрос, наваливаясь изо всех сил.
   Скоро шлюпка пристала к большому двухмачтовому бригу, и мистер Чайк, или просто Чайк, как его стали звать на бриге, вошел на палубу и прошел на бак, где с любопытством оглядывал новых товарищей, пока боцман не увел его вниз и показал ему койку, одеяло и подушку.
   Чайкин понял, что самое лучшее, что он может сделать, это лечь спать. Что же касается до знакомства с будущими сожителями, большая часть которых наводила некоторый страх, и с капитаном, то это гораздо лучше сделать завтра при дневном свете.
   Сиротливое чувство охватило его в этот теплый вечер. Он вспомнил, что теперь он один как перст среди чужих людей, и он в этот вечер особенно горячо молился богу.


   Что это был за сброд людей на «Диноре»! Из двенадцати человек экипажа только трое были американцы. Остальные принадлежали к разным национальностям, в числе которых был один представитель желтой расы – китаец – и двое негров.
   Когда рано утром на следующий день боцман вызвал всех наверх сниматься с якоря и Чайкин работал на шпиле, а потом был послан на фока-рею отдавать марсель, он был словно бы одурелый от того впечатления, которое на него производили его сослуживцы. Большая часть из них положительно внушала в нем страх своими грубыми до жестокости лицами. Особенно казались ему страшными негр Сам, здоровенный детина геркулесовского сложения, и испанец Чезаре, маленький, заросший волосами, черный, как жук, с лукавым взглядом злого и хитрого животного.
   Но более всех не понравился Чайкину капитан «Диноры».
   Чайкин увидал его в первый раз на палубе во время съемки с якоря. Он вышел из своей каюты в желтом халате, в карманах которого торчало по револьверу, бледный, с темными глазами, жесткими и пронизывающими, глубоко сидящими в глазных впадинах.
   Капитана все, решительно все, ненавидели и в то же время боялись. Он был беспощаден в случае неповиновения и месяца три тому назад застрелил из револьвера одного матроса, как собаку. Об этом Чайкин узнал после, но при первом взгляде на него он скорее почувствовал, чем понял, что для этого человека нет ничего невозможного.
   Зато и команда «Диноры» была под стать командиру, и между матросами и им словно бы существовала глухая вражда. И те и другой это чувствовали.
   Этому капитану Блэку, жизнь которого была рядом всевозможных приключений, точно доставляло особенное удовольствие быть некоторым образом в положении укротителя зверей.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное