Ант Скаландис.

Спроси у Ясеня

(страница 4 из 45)

скачать книгу бесплатно

   – На лед приглашаются: Татьяна Лозова – Сергей Ковальчук.
   Татьяна хитро приоткрыла один глаз и сказала:
   – Ща выходим.
   Потом спросила:
   – У тебя полотенце есть?
   Я ничего ей не ответил, но полотенце в "ниссане", конечно, нашлось, абсолютно новое, и с ним два комплекта свежего белья – мужского и женского. Собственно, если бы там нашелся еще и фен для просушки ее рыжей шевелюры, я бы ничуть не удивился. Чему уж там удивляться! В этой машине, если хорошенько поискать можно было найти, я думаю, и набор точильного инструмента, и корм для щенков буль-терьера, и пару аквариумов с рыбками из Карибского моря, и мешок фосфатных удобрений, и скрипку работы самого Страдивари, и большую бухту иридиевой проволоки, и даже золотой гроб старика Тутанхамона, умершего совсем молодым… В общем крыша у меня в очередной раз поехала. И поехала весьма далеко.
   Помню, как мы растерли друг друга досуха большим махровым полотенцем, а потом выпили еще по чуть-чуть и забрались под одеяло… Нет, наверно, все-таки не под одеяло, а под спальный мешок, но было под ним тепло и уютно, как в лучших домах. Однако мы не стали сразу спать. Это я точно помню. Мы слишком сильно любили друг друга, чтобы вот так вот сразу уснуть, оказавшись впервые вдвоем под одним одеялом, то есть спальным мешком… И мы опять придумали что-то совершенно необычное, изобразили какую-то экзотическую позу из "Кама Сутры", а может быть, из "Ветки персика" или "Дао любви" – не помню, но было просто шикарно. Очень здорово было. А потом мы окончательно разгулялись, допили вторую бутылку "Хэннеси", кажется даже третью открыли и вообще раздумали спать. И помнится, я вещал, что больше шести раз за ночь кончить невозможно. Для мужчины. Потому что для женщины и двадцать пять не предел. И пошел подсчет. Азартный, как на хоккейном матче. Все-таки мы оба были спортсмены! Как говорит современная молодежь, прикиньте: самбист и фигуристка, вместе, под одним одеялом, то бишь спальным мешком – это же круто!..
   Уже светало, когда, отерев пот со лба, я сказал:
   – Восьмой.
   А она возразила:
   – Все ты врешь, поросенок, это только пятый. А у меня семнадцатый.
   А я говорил:
   – Верю. Я тебе верю. Наверно, те три просто были во сне.
   А когда яркое рыжее солнце, такое же рыжее, как Танюшкины волосы, поднялось над зеленовато-синим туманным горизонтом, и я в очередной раз (шестой, девятый или восемнадцатый – разрази меня гром, если в тот момент я еще был способен считать) доставил ей неземное наслаждение, Татьяна изогнулась, застонала и, заламывая руки, жарким свистящим шепотом выдохнула мне в лицо:
   – Ах, Сережа!..
   Я хорошо помнил, что Сергеем звали ее партнера, но хохмы ради спросил:
   – А почему это я – Сережа?
   – А потому, – сказала она. – Это ты раньше был Мишей.
А теперь ты – Сережа.
   И она показала мне документ типа удостоверения личности, куда фотографию налепили мою, точно мою, а вот имя стояло – Сергей и фамилия какая-то эстрадная, то ли Маликов, то ли Малинин…
   Но это уж точно было во сне. Такая бредятина. Наверно, я просто заснул гораздо раньше, чем мне казалось. А восходящее солнце? Ну, кто ж не видел восходящего солнца? Точно, братцы, все это мне приснилось.


   Я проснулся от жажды. Мне понадобилось секунды две, чтобы вспомнить, где я. Но за эти две секунды я успел подняться, открыть дверцу и выглянуть наружу. Пели птицы.
   И я подумал, как это было бы красиво – написать: я проснулся от пения птиц. Вот только въедливый читатель тут же поймал бы меня на вранье: в "ниссане" нельзя проснуться от пения птиц. Если все окошки закрыты и включен кондиционер (а мы так и сделали под утро в целях безопасности), там внутри ни черта не слышно – полная звукоизоляция.
   Итак, если быть пунктуальным, тело мое проснулось от жажды, а душа – от пения птиц. Потому что ведь только выйдя из машины, и глотнув свежего утреннего воздуха и прохладного апельсинового сока, оставшегося с вечера в пакете, я понял, что жизнь прекрасна. А уже в следующую секунду вспомнил, что прекрасная жизнь кончилась. Я вспомнил Тополя с его прибамбасами и наш последний разговор. "Ты должен избавиться от нее". Я должен избавиться от нее. Ха-ха. Сейчас займусь.
   – Татьяна, я должен избавиться от тебя. Слышишь?
   – Уммм, – сказала Татьяна, сворачиваясь в клубочек.
   – Вставай! – я потряс ее за плечи. – Пива хочешь?
   – А шампанского не осталось? – спросила она не открывая глаз и переваливаясь на другой бок.
   – Осталось, – сказал я, – но шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты.
   – Я вполне сойду за первую категорию, – хвастливо заявила Татьяна и окончательно проснулась. – Гарсон, кофе в постель.
   – Вот ты и попалась, аристократка! Гарсон – это официант в кабаке, кофе в постель он принципиально подать не может. И я, кстати, тоже не могу, потому что никакого кофе нет, а вот шампанское – пожалте.
   Я открыл бутылку, и Татьяна с наслаждением хлебнула из горлышка.
   – А я предпочту коньяку, – поведал я, точно так же из горла прихлебывая "Хэннеси", – один мой друг-писатель совершенно справедливо утверждал, что по утрам можно пить только "Наполеон".
   – Мишутка, стоп! А как же ты будешь вести машину?
   – Наивная девочка, разве ты не знаешь, что похмельный водитель гораздо страшнее пьяного. Наверно, осталась только одна страна в мире, где не разрешают садиться за руль после малых доз алкоголя. И наконец, неужели ты думаешь, что в обозримом будущем мне придется иметь дело с ГАИ?
   – Не знаю, – сказала Таня и как-то грустно замолчала.
   Я замолчал еще более грустно. Потом напыжился и сказал:
   – А вообще, девочка моя, ты сейчас соберешься, оденешься и пойдешь на шоссе ловить машину. Так надо. Я оставлю тебе свой телефон, а ты оставь мне свой. Ладно?
   – Хрен тебе, – ласково сказала Татьяна. (Она сказала еще ласковее, но я решил пощадить нравственность моих читателей).
   – Я не могу тебя здесь оставить, – пожаловался я. – У меня очень важная встреча.
   – А мне насрать на твою важную встречу, – сказала Татьяна (здесь я уже перестаю щадить нравственность моих читателей), – я люблю тебя и отныне буду любить всегда. И навсегда останусь с тобой вместе. Писатель, … твою мать!
   "Хана, – подумал я. – Вот так мне, пожалуй, еще никто в любви не признавался. А может быть, я все еще сплю?"
   И тут замигала сиреневая лампочка и загудел этот проклятый сигнал.
   "О, Боже!"
   – Татьяна, я сейчас буду разговаривать, так вот: тебя здесь нет. Ты поняла?
   – Поняла, – ответила Татьяна, хлебнув еще немного шампанского.
   – Ясень, Ясень, с добрым утром, вызывает Тополь.
   Конечно, он сказал "прием", но, пересказывая наш исторический диалог, я позволю себе не употреблять это дурацкое слово. Здесь и далее. Поверьте, очень тяжело с похмелья говорить каждый раз "прием" – сблевануть можно.
   – С добрым утром, Тополь, – вяло откликнулся я.
   – Как самочувствие, Ясень?
   – Нормально. Движемся прежним курсом.
   – Ты один, Ясень?
   – Почти. Со мной пятеро друзей с женами и двое слуг, но все пьяные в жопу, поэтому мы можем считать наш разговор конфиденциальным.
   – Идиот! Прекрати паясничать. Пойми, наконец, уже настало утро. Она слышит нас?
   – Нет, Тополь, она как раз пошла пописать.
   Татьяна хрюкнула в ладонь, но Тополь, наверное, услышал и сказал:
   – Брешешь ты все, Ясень. Тебе сейчас, конечно, хорошо, я понимаю. Наверно, принял уже. Но дело начинается серьезное. Пора включиться, Ясень. Иначе ты плохо кончишь.
   – Кончаю я всегда изумительно хорошо, – самодовольно заявил я, но это была последняя шутка, я уже сам почувствовал, что хватит. – Слушаю тебя очень внимательно, Тополь.
   – Ты …енно внимательно слушаешь! – Тополь сорвался на матюги, но в эфире что-то отчаянно заверещало, словно некий вселенский цензор вычеркнул из контекста площадную брань. – Ну, скажи, идиот, что я буду делать с этой твоей девкой?!
   Я ответил холодно и зло, подчеркнуто разделяя слова:
   – С этой. Моею. Девкой. Ты, Тополь. Ничего. Делать. Не будешь. Понятно?
   И он почему-то вдруг сразу успокоился. Помолчал секунды три и начал говорить совсем о другом:
   – Ты ехал в Заячьи Уши?
   – Да.
   – Ну, вот туда и поезжай.
   – На "ниссане"?
   – Нет, на лошади. Я буду ждать тебя возле твоего дома.
   – И сколько вас там?
   – Ну со мною, естественно, будут пятеро друзей с женами и двое слуг. Все – трезвые.
   – Понятно. А ты знаешь, где мой дом?
   – Я про тебя все знаю, идиот. И чтобы ты был там через полчаса. В экстренных случаях вызывай. Долгий завтрак и всякие утренние нежности экстренным случаем считать запрещаю. Опоздание без уважительной причины будет строго наказано. Все. Конец связи.
   – И вот с такими людьми приходится работать, – сообщил я, повернувшись к Татьяне.
   Она сидела какая-то совершенно потерянная и невидящими глазами смотрела в одну точку.
   – Кто он? – спросила она.
   – А вот этого тебе лучше не знать, – подыскал я эффектный ответ на ее незамысловатый вопрос. – И вообще, Танюшка, лучше уходи, честное слово, не ввязывайся ты в это дело, не надо. Они еще не знают тебя. Ты сейчас оденешься, поймаешь машину и уедешь отсюда навсегда. А если все будет хорошо (а все еще будет хорошо, Танюшка) я тебе обязательно позвоню. Договорились?
   Она молча помотала головой.
   – Уходи, – сказал я и выдал последний аргумент: – Ты можешь погибнуть.
   – Наплевать. Я не брошу тебя. Я не могу тебя бросить.
   – Что за детский сад, дурашка? Тебе же тридцать лет. У тебя дети есть?
   – Неважно.
   – Неважно? А что же тогда важно? Ты понимаешь, что мне нельзя помочь? Ты мне не сможешь помочь! Понимаешь?!
   – Смогу, – оборвала она меня с такой уверенностью, что я вздрогнул. – Одевайся скорее, чудик. Мы же опоздаем.
   Мы. Она сказала "мы". Она уже все решила для себя. И было бесполезно уговаривать ее, что-то объяснять, рассказывать чистую правду или наоборот красочно врать, придумывая киношные ужасы про ожидающуюся бандитскую разборку. Она сказала очень просто: мы опоздаем. И это подействовало. Я хлебнул из бутылки еще капельку и чисто ради выпендрежа надел давеча обнаруженные вместе с полотенцем новые трусы.
   – Люблю после ночи любви надевать свежее белье, – прокомментировал я этот свой поступок.
   – Можешь и джинсы новые напялить, – буркнула Татьяна.
   – А что, есть? – удивился я.
   – Валялись тут где-то… Да вот же они!
   Я натянул новые "левиса" аккурат по мне и растерянно спросил:
   – А мои-то где штаны?
   – Не знаю, – зевнула Татьяна и невинно предположила: – Может, сгорели вчера в костре?
   – Здорово мы, стало быть, нахрюкались, – ответил я.
   В итоге не удалось найти ни одного предмета из моей вчерашней одежды. Но эта странность не показалась мне самой важной, тем более, что пистолет, нож и "набрюшник" с деньгами и документами были на месте. Некогда было думать обо всякой ерунде. И особенно некогда стало, после того, как роясь в багажнике в поисках новых носок и кроссовок, кои там, конечно же, нашлись, я снова наткнулся на давешний зловещий сверток. Внутренний голос подсказал мне: разверни. Это был все-таки "калашников". Укороченный десантный вариант. И к нему два запасных рожка. Я поднял все это хозяйство и переложил на сидение справа от водительского. Татьяна подошла, посмотрела, задумчиво провела тонкими пальчиками по стволу и спросила:
   – Этот тоже газовый?
   Вот это девчонка! Я обнял ее, прижал к себе на мгновение и прошептал:
   – Пять баллов, как говорил один мой старый знакомый. Или у вас принято шесть? Но все равно я сдаюсь. Едем вместе.
   А когда я завел машину, потихонечку разворачиваясь, вывел ее на шоссе и там остановил, по жигулевской привычке давая движку прогреться, Татьяна, севшая сзади, показала мне на часы.
   – Сколько минут прошло после его звонка?
   И я уже не удивился, услышав уверенный и пунктуальный ответ:
   – Семь.
   – За двадцать три минуты отсюда и до Ушей… Маловероятно. Но попробовать можно. Все-таки "ниссан-патроль".
   Я сделал последний глоток, передал бутылку Татьяне, чтобы она ее убрала подальше, и дал по газам.
   – Давай вернемся когда-нибудь на это же место, – предложил я, ностальгически глядя в зеркальце заднего вида.
   – Давай, – согласилась Татьяна.
   Она сидела, посреди груды торопливо сваленного барахла и зевала.
   – Слушай, а у тебя хороший дом?
   – У меня очень хороший дом. И двенадцать яблонь.
   – Яблоки еще не поспели, – проявила она знание фенологических сроков Тверской губернии. – А на печке у тебя поспать можно?
   – Можно. Но летом лучше спать на сеновале.
   – Хорошо. Я лягу спать на сеновале.
   – Я тоже там лягу. Если только нам дадут поспать.
   Татьяна промолчала, словно не услышала этой реплики, и снова зевнула.
   Я гнал машину уже со скоростью сто семьдесят. Быстрее боялся – все-таки дорога была извилистой. Я гнал машину и думал.
   "Татьяна Лозова. Совершенно случайно встретила на дороге психа, афериста, чокнутого писателя Разгонова, ну, получила от него известную помощь, ну, провела с ним ночь, ну, очевидно, не самую плохую ночь в своей жизни… Однако неужели этого достаточно, чтобы теперь умчаться с ним в неизвестность, навстречу опасной авантюре, навстречу смерти, быть может? Любовь? Возможно, это любовь. Возможно."
   Я чувствовал, была еще какая-то тайна, была какая-то страшная, зловещая тайна в судьбе этой рыжей девочки Тани Лозовой, и она действительно хотела помочь мне, и действительно могла помочь, а я действительно хотел и, наверное, мог помочь ей. Вот в чем было дело. И мы летели сквозь этот безумный грозовой и солнечный август со скоростью сто семьдесят в неизвестность.
   Неизвестность встретила нас очень скоро. Она вышла на дорогу, и я вынужден был затормозить, увидев издалека перегородившую мне путь фигуру.
   Ручку передач я бросил в нейтралку, а скорость упала, думается, почти до пешеходной, когда метрах в пяти от стоящего с широко расставленными ногами человека, я понял, что тормозить-то было как раз и не надо. Дальше все произошло одновременно.
   Татьяна крикнула:
   – Газуй!
   Я включил вторую передачу и вдавил педаль в пол.
   Человек на дороге выстрелил с двух рук, точно прицелясь в мою инстинктивно наклонившуюся к баранке голову. И в ту же секунду, отбросив тяжелый пистолет-пулемет типа "Кедра", подпрыгнул и "колесом" перекатился по асфальту в кювет, кажется, его ботинки даже чиркнули по капоту рванувшегося вперед "ниссана".
   Я еще не успел подумать, почему это звук выстрела показался мне очень странным, когда Татьяна, схватив с переднего сидения автомат, переместилась в хвост салона, с невероятным проворством распахнула маленькую створку задней двери и коротко распорядилась:
   – Пригнись!
   Я еще успел увидеть, что за нами едет машина, а потом все зеркала ушли из поля моего зрения, потому что на повороте нужно смотреть только вперед, если лежишь мордой на руле, вокруг свистят пули, а помирать еще не хочется.
   Трескотня стояла оглушительная, кажется, она выпустила в них пол-обоймы. И наконец, выдохнула сладострастно:
   – Есть!
   Я приподнял голову и до следующего поворота дороги успел разглядеть их машину, кажется, "Джип Гран Чироки", развернутую поперек шоссе. Преследователи теперь стремительно удалялись от нас.
   На панели отчаянно пищала фиолетовая лампочка, но в автоматике после всей этой пальбы, видно, что-то разладилось, и голос Тополя все никак не хотел проклюнуться.
   – Кажется, тебя вызывают, – сказала Татьяна.
   – Да-да, – откликнулся я рассеянно и нажал кнопку.
   – Ясень, Ясень! Что случилось?! Прием, – откровенно перепуганный голос Тополя ворвался в стереодинамики "ниссана", и я, внутренне торжествуя, небрежно ответил:
   – Да, ничего особенного, Тополь, ты же сам все знаешь. Прием.
   – Идиот!!! – он буквально взорвался. – Говори быстрее, от этого зависят жизни людей.
   "Ага", – подумал я и, встряхнувшись от алкогольно-романтического угара, сообщил:
   – В меня стрелял человек на дороге. Машина пряталась в кустах. "Джип Гран Чироки". Затем нас преследовали. Таня их подстрелила. Прием.
   – Кто подстрелил?! – взревел Тополь.
   – Моя Таня, – невинным голоском пояснил я. – Прием.
   А Таня скорректировала информацию:
   – Просто "Чироки", Миша, и я всего лишь пробила им передние баллоны.
   – Слышь, Тополь, это был просто "Чироки", говорит Таня, и она всего-навсего прострелила ему передние колеса. Жертв нет. Прием.
   – Вас понял. Уроды, – процедил Тополь сквозь зубы. – На каком километре это было? Прием.
   Мы с Татьяной переглянулись, и я ответил первым:
   – На девятнадцатом. Прием.
   Татьяна кивнула.
   – Хорошо, – буркнул Тополь, – высылаю команду. В Заячьи Уши можете не торопиться. Я опоздаю. Минут на десять. Конец связи.
   – Скотина, – проворчал я, и дальше мы ехали молча.
   На длинном прямом участке дороги я снова вдавил педаль в пол и впервые в жизни узнал, что такое двести двадцать километров в час. Чуваки, это – кайф! Кстати, странный спидометр был у этого "патроля". В обычном разметка до ста восьмидесяти (я однажды специально приглядывался), да и сто восемьдесят для такого тяжелого джипа много – мотор начинает перегреваться. Странно. Почему все так странно?
   А торможение было плавным, зато до нуля. Я остановил машину возле Степуринского сельского кладбища, там, где дорога, уже грунтовая, спускалась в овраг. Склоны его хорошо закрывали от посторонних глаз и прицельного пулеметного огня. Последнее казалось теперь особенно актуальным.
   – Почему ты остановился? – спросила Татьяна.
   – Он подарил мне десять минут. Я хочу потратить их на разговор с тобой. Без пальбы и метания гранат. Можно?
   – Можно.
   – Тогда я задам вопрос. Кто ты такая?
   – Но мы же договорились. У нас "Последнее танго в Париже".
   – Извини, дорогая, "Танго" давно закончилось. Теперь уже другое кино идет. По-моему, "Бонни и Клайд" или это – "The Real McCoy". Уж очень стрельбы много для "Последнего танго". Так что будь добра, девочка, я повторяю вопрос: ты кто?
   – Я – Лозова Татьяна Вячеславовна, мастер спорта международного класса по фигурному катанию.
   – А еще?
   – Художник-полиграфист, выпускница…
   – Понятно. А протектор разрисовывать дырками от пуль тебя кто обучал? Заслуженный тренер СССР Виталий Иванович Крайнов или великий график Гюстав Доре? Я хочу знать правду.
   – Мишук, – Татьяна придвинулась и пощекотала мою щеку рыжими локонами, – ты можешь подождать?
   – До чего? До своей смерти?
   – Дурачок! До встречи с Тополем.
   Я задумался и внимательно посмотрел на нее.
   – А автомат ты можешь мне вернуть? Или наоборот – я должен сдать и свое личное оружие?
   – Да, Господи, зачем он мне теперь-то! – она бросила автомат обратно на переднее сиденье и предложила: – Давай покурим.
   Я закурил, вышел из машины. Потрогал пальцами след от пули на лобовом стекле. След был занятный: небольшая такая выбоина, ну, примерно, какую оставляет осколок гранаты на каменной стене. А я готов был поклясться, что в меня стреляли в упор, и не из "Макарова". Это был действительно "Кедр" или какой-нибудь "Хеклер и Кох" девятого калибра. От таких попаданий на стеклах даже самых серьезных бронемобилей остается сетка трещин. На моем ветровом стекле не было ни единой трещинки. Ни единой. Интуиция, подсознание, шестое чувство подсказывало: возможно, это и есть самое важное из всего, что я узнал про них, и меня уже охватывал мистический ужас (не пора ли вооружиться осиновым колом вместо "Калашникова"?). Однако стекло я трогал рассеянно, машинально как-то, и мысли о его волшебной непробиваемости текли лениво и явно на втором плане. На первом плане выстраивался совсем иной ряд. Татьяна. Любовь. Счастье. Игра. Ложь. Смерть.
   "Я люблю ее. – Чушь. Ты просто увлекся. Она просто очень вовремя появилась. – Но ведь и Татьяна любит меня. – Татьяна выполняла задание. – Чье? – Да какая разница? Бандитов, ГБ, ЦРУ, Космической разведки Эпсилон Эридана… – Положим, разница есть. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. – Правильно. Все это был цирк. – Не все. Задание могло предусматривать интимную связь со мной или в еще более общем виде – неформальный контакт. А все остальное… Помилуй! Какому шефу контрразведки по зубам сочинить такой сценарий? – Да, разумеется, она подошла к заданию творчески. – А почему? – Н-ну… просто… – Да потому что она влюбилась в меня! Понял? И за этот творческий подход я люблю ее теперь еще сильнее, теперь, когда я узнал правду, еще сильнее люблю, понял? Понял, скептик хренов?! – Прекрати истерику. Ты еще не знаешь никакой правды".
   Действительно, правды я еще не знал. Были пока одни догадки. Я взглянул на Татьяну. Она сидела на жухлой придорожной траве и, дотягивая уже совсем короткий бычок, внимательно изучала свои красиво наманикюренные ногти, очевидно, слегка пострадавшие в ходе стрельбы.
   – Слушай, и часто ты вот так работаешь?
   – Как?
   – Ну, вот как со мной этой ночью.
   Татьяна посмотрела на меня долгим и пристальным взглядом.
   – Ты специально говоришь мне гадости?
   Мне стало стыдно. Действительно, за что? Я просто хотел знать правду.
   – Я просто хочу знать правду, – сказал я ей.
   – Ты уверен в этом? – спросила она.
   – Да. Потому что я люблю тебя.
   – Врешь, Разгонов. Ты любишь Машку. А я у тебя так, в качестве дублера. Верно? Ведь мертвые вне конкуренции. Цитирую по памяти.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Поделиться ссылкой на выделенное