Сергей Крамаренко.

Против «мессеров» и «сейбров»

(страница 1 из 29)

скачать книгу бесплатно

ЧАСТЬ I
«Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц...»

Детство

Я родился в маленьком украинском селе Калиновка Роменского района Сумской области. Когда-то здесь была окраина русской земли, здесь жили люди, охранявшие Русь от набегов кочевников дикой Степи. Не случайно из этих мест вышли многие воины, героически сражавшиеся в годы Отечественной войны, в том числе и мой будущий однополчанин, трижды Герой Советского Союза Иван Никитович Кожедуб.

Родители мои были совершенно разные люди. Отец – крестьянин, бедняк, в годы коллективизации в числе первых вступил в колхоз. Мать – дочь врача и польской дворянки, родилась в Петербургской тюрьме, куда за революционную деятельность была посажена моя бабушка. Только революция, перемешавшая все сословия, могла сделать возможным такой брак. К сожалению, несходство в происхождении, разница в образовании и воспитании привели к разрыву брака и отъезду матери с тремя детьми к своему отцу на Кавказ. После смерти деда мы оказались у брата матери, за Волгой: он был агрономом в совхозе «Первомайский» Дергачевского района Саратовской области.

Отсутствие отца и занятость матери, на которую легла тяжкая забота о трех малышах, привели к полному отсутствию семейного воспитания. Его мне заменили товарищи и книги. Читал я запоем и все подряд, а оставшееся время уделял играм. Чаще всего мы играли в «красных и белых». Унаследованная же от предков инициативность толкала меня на всевозможные непредсказуемые, а порой и опасные действия.

В пять лет я попал в полынью. Дело было в начале зимы. Выбежав однажды в сад, я обнаружил, что знакомый пруд замерз, а его центр украшает замерзшая прорубь, откуда, по-видимому, брали воду. В руках у меня была «сабля» – палка, которой я начал проверять крепость льда. Пробить его не удалось, и я спокойно встал на лед. Он держал. Осмелев, я подпрыгнул и... очутился в воде. Скользкие края не давали мне выбраться, и я довольно долго барахтался в ледяной купели. Кричать я не кричал, да это было и бесполезно. В конце концов, положив палку поперек проруби, я каким-то чудом выбрался на лед.

В 9 лет я пережил второе «купание», на этот раз еще более опасное. За Волгой, в совхозе, куда нас забросила судьба, был огромный пруд с плотиной. Каждую весну на плотине поднимали затворы и спускали лишнюю воду, причем делалось это днем при стечении многих жителей совхоза и, конечно же, всех малышей. Они старались быть всюду: и наверху плотины, и у створок, где вода кружилась в большом водовороте, а втягиваемые в него льдинки разламывались и исчезали в пучине. На другой стороне поток выходил понизу из плотины, бурлил в котловане и устремлялся дальше по руслу.

В это время мимо нас, стоявших на плотине, пробегала собачка. Кто-то из ребят ударил ее палкой, она отпрянула в сторону, попала на склон плотины и, не удержавшись на льду, скатилась в воду. Стремительное течение подхватило ее, понесло, и она исчезла в водовороте.

Все бросились на другую сторону плотины смотреть, как она всплывет, но ее так и не увидели.

Мне захотелось выяснить, как она не удержалась на плотине. Подойдя к краю, я стал на снег и принялся рассматривать следы. В этот момент снег пополз вниз, и я очутился в воде. Дальше – провал в бездну, темнота. А очнулся я уже на поверхности водяного потока за плотиной. По берегу бежали люди, кто-то протянул мне багор, я уцепился за него и был спасен. Вынырнуть мне позволил меховой кожушок, подвязанный ремнем, который, как спасательный жилет, вытолкнул меня на поверхность воды. На удивление, мать меня даже не ругала (как и в первый раз). Более того, я даже не заболел! К сожалению, при купании я потерял с ноги один сапог, уплывший, видимо, в Волгу и далее в Каспийское море.

Как и многим, в то суровое время довелось пережить голод. Год выдался урожайный. Совхоз выполнил двойной план сдачи государству хлеба. Директор совхоза Макарова сдала весь урожай, за что получила орден Ленина, а вот запасов зерна в совхозе не осталось, и зимой начался голод. Все съестное было подметено подчистую. Мы питались всем, что удавалось достать или выменять, ели корни каких-то растений. Помогло ведро капусты, заквашенной осенью...

Однажды мать оставила нас и ушла в соседнее село менять что-то на муку. Поднялась пурга. Это было очень опасно: кто бывал в заволжских степях, тот помнит безбрежную равнину, в которой ничего не стоит заблудиться и без метели! Мы, трое малышей (мне, старшему, было тогда лет восемь), глядели в мутные окна и, заплаканные, заснули. В середине ночи дверь открылась. Не знаю уж каким образом, но мать пришла.

Наступившая весна принесла не только тепло, но и жизнь. Как только земля подсохла, я брал ведро и уходил в степь. Везде до самого горизонта расстилался ковер из полевых тюльпанов. Красные, желтые, голубые, синие – они составляли огромный разноцветный ковер. Между ними виднелись серые столбики, которые при приближении мигом исчезали. Это были суслики. Заметив нору, куда они прятались при моем приближении, я шел к протекавшему поблизости ручью, набирал воды и лил в норку. Обычно к концу ведра из норы показывалась голова суслика. Видимо, ослепленный светом, он обычно не видел меня и вылезал из норы полностью. Остальное было простым делом. За утро я набирал 5—6 сусликов, а снять шкурку и зажарить небольшую тушку было нетрудно. Это было почти полкило мяса! На всю жизнь я сохранил глубокую симпатию к этим маленьким зверькам, спасшим нас в то голодное время.

Школы в поселке не было. Работавшая на опытной станции мать и ее брат – мой дядя Андрей уходили утром на работу, а мы на весь день оставались одни. На меня, как на старшего, возлагалась ответственность за моих младших братьев: семилетнего Андрея и трехлетнего Бориса. Впрочем, вся ответственность заключалась в том, что мы вместе с остальными босоногими сверстниками играли в «красных и белых», сражались на прутьях, дрались, прятались...

Дальше был переезд с матерью и дядей Андреем в Курскую область, затем к двоюродной сестре матери в г. Новоржев Ленинградской (теперь Псковской) области. Там мать работала педагогом-воспитателем в детском доме, и мы, трое сорванцов, нашли среди его воспитанников хороших друзей. В Новоржеве мне пришлось начать учебу в школе. По возрасту я подходил к четвертому классу, а особых придирок к знаниям в то время не предъявлялось. Я прочел уже немало книг, и это вполне заменило мне трехлетку. Правда, в русском языке я делал много ошибок, так как путал украинскую и русскую речь. Но арифметику я освоил довольно быстро, а наши скитания позволили получить практические знания по географии и истории.

Лето я проводил в пионерских лагерях. Питание было скудное, но походы, купание и новые друзья заменяли нам все остальное. А пионерские костры, у которых мы пели песни, остались в моей памяти на всю жизнь.

Осенью открылась вакансия учителя немецкого языка в селе Выбор. Мать погрузила нас на телегу, в которой находились две или три кошелки – весь наш нехитрый скарб, и мы двинулись к новому месту. Проехав 25 км по проселочной дороге, мы въехали в широко раскинувшееся село, посредине которого протекала небольшая река. По краям села на возвышенности стояли две церкви, окруженные земляными валами. Когда-то они служили для защиты от вражеских нашествий, а ныне были для нас – ребят идеальным местом для игр. Здесь устраивались взятие «крепостей» и настоящие снежные баталии. А лучшее место для катания на лыжах трудно было подыскать.

Комнату для жилья мать нашла в соседней деревушке. Впрочем, через год ей дали школьную квартиру, состоящую из комнаты с кухней, и мы стали жить поблизости от школы. Школа представляла собой двухэтажное здание; рядом были гимнастический городок и футбольное поле. При школе было подсобное хозяйство, где ученики весной сажали картошку. Работы было не очень много, а добавление к еде в школьной столовой было весьма значительным. В столовой всех кормили бесплатными завтраками, а учеников, живших в общежитии (в интернате, по современным понятиям), – еще и обедами. Село Выбор управлялось сельсоветом и было центром небольшого сельскохозяйственного района с его многочисленными небольшими деревеньками. Обычно дети из отдаленных деревень оставались на всю неделю в общежитии и лишь в субботу уходили к родителям домой. Конечно, они приносили с собой запас продовольствия на неделю, но бесплатные завтраки и обеды в столовой были для многих из них большим подспорьем.

Учителя школы во главе с ее директором Параничевым были энтузиастами своего дела и отдавали детям все свои знания и силы. Первые два-три года учебы пробелы в моем образовании еще сказывались, но затем я твердо вошел в тройку лучших учеников. Большое внимание в школе уделялось общественной работе, напряженно работала комсомольская организация. Мы ставили любительские спектакли и выезжали с ними в соседние деревушки; кроме того, при школе был небольшой оркестр. В майские праздники устраивались большие физкультурные представления. Жители села забирались на «вал», окаймлявший церковь, и оттуда любовались живописным зрелищем, проходившим внизу, где ученики показывали свое спортивное мастерство. В общем, наша школа твердо выполняла в селе роль культурного центра: ведь большинство жителей села имели лишь начальное образование.

Летом, в хорошую погоду, после окончания занятий мы обязательно проводили футбольные состязания на стадионе возле школы или купались в небольшой речке, а зимой катались на лыжах. До сих пор я помню, какое наслаждение получал от лыжных прогулок в ближайшие леса, где можно было спугнуть куропаток или распутывать заячьи следы. Немалое удовольствие доставляли мне и спуски на лыжах с небольших гор.

Село Выбор было расположено неподалеку от границы с буржуазной Латвией, поэтому нарастание военной угрозы с Запада прямо касалось нас. Все мальчишки усердно готовились к службе в армии. В школе был стрелковый кружок с мелкокалиберными винтовками, и каждую неделю проводились тренировки и состязания. В канун 1940 года в отпуск в наше село приехал какой-то авиационный старшина. В синей гимнастерке, галифе, перепоясанный ремнями, он произвел неизгладимое впечатление на местных девушек – и не меньшее на нас, ребят. После этого многие ребята захотели поступить в авиацию.

Надо упомянуть, что во времена моего детства самолеты были большой редкостью, и первый увиденный мною самолет произвел на меня такое впечатление, что я несколько часов не отрывал от него глаз. Почему он тогда сел на поле возле нашего села, мы так и не узнали, но вид этого небольшого самолета нас потряс. Хотя нас и отгоняли, мы стремились пощупать, погладить своими руками эту чудесную птицу – машину. Особенно нас поразило, что ее крылья были покрыты блестящей материей (перкалью, как нам потом объяснили более старшие ребята). Так жаль было прощаться с ней, когда она взмыла в воздух!

Нужно сказать, что успехи советской авиации, полеты Чкалова, Громова не оставляли равнодушными молодые сердца. Мы грезили полетами, и я до сих пор помню, что одно из школьных сочинений я посвятил полетам на Марс.

Школьные годы летели быстро. Учение мне давалось легко, особенно математика и история. Помню, меня особенно поразило описание истории Ассирийского государства, и мой ответ так понравился учителю истории, что потом мне пришлось еще несколько раз повторять его в присутствии каких-то инспекторов. Волею судьбы, тридцать лет спустя, в семидесятые годы, я был приглашен советником по авиации в армию Ирака и целый год провел в Багдаде. Я ходил по древним камням Вавилона, видел его руины своими глазами и вспоминал о том, о чем когда-то читал в школе.

...Выпускные экзамены я сдал без единой ошибки, лучшим в классе, – и вот и последний звонок. На выпускном вечере мы много говорили, что отдадим все силы защите Родины. На Западе уже бушевала война, и все мы всеми своими юными сердцами чувствовали ее неизбежность и для нашей страны. Забегая вперед, скажу, что уже через год наши ученики приняли боевое крещение. Наш выпуск ушел в армию, а младшие классы почти целиком ушли в партизаны и с честью боролись с фашистскими захватчиками в течение долгих трех лет оккупации. Многие из них погибли. Оставшиеся в селе ученики создали подпольную организацию: доставляли партизанам продукты, одежду, сведения о численности немецких карательных отрядов. В конце концов они были выслежены и повешены на сельской площади. Горько сознавать, что этому способствовали учитель физики и двое учеников из нашей школы, которые пошли на службу к немцам. Одним из них был Владимиров, отец которого был единоличником. Его расстреляли партизаны; такая же участь постигла и других изменников.

До сих пор я тепло вспоминаю школьные годы. Школа воспитала меня, дала твердые знания и, самое главное, дала прочные моральные устои и крепкое здоровье. После выпуска я собрал свои нехитрые пожитки и поехал в Москву, в авиационный институт. Имея аттестат отличника, я надеялся на то, что меня сразу примут, – но получил отказ. Оказывается, процент мест, отведенный выпускникам-отличникам, был уже набран! В институте связи оказалась та же картина, и лишь в институте инженеров железнодорожного транспорта у меня приняли документы и через неделю сообщили о моем принятии.

Меня поселили в институтском общежитии, в комнате на четырех человек. Мои новые друзья были в основном из украинских городов: Харькова, Днепропетровска, Запорожья. Занятия шли своим чередом. Но обстановка в мире становилась все сложнее, начиналась война в Европе, и это непосредственным образом отразилось и на всех нас. Наше правительство приняло чрезвычайные меры для подготовки страны к обороне. Чуть ли не треть бюджета была направлена в военные отрасли промышленности. В годы первых пятилеток, в ходе осуществления курса на индустриализацию, были построены авиационные заводы в Горьком, Куйбышеве, Новосибирске, Запорожье. Сейчас они начинали выпускать самолеты: истребители, бомбардировщики, разведчики. Созданные конструкторские бюро Микояна, Лавочкина, Яковлева, Ильюшина разрабатывали новые типы истребителей, бомбардировщиков. Некоторые из них еще испытывались на заводских аэродромах и в летно-испытательном институте, другие поступали в строевые части, но большая часть самолетов была устаревших типов. На авиационных парадах над аэродромом Тушино в воздухе ползли неуклюжие тихоходные ТБ-3, зато маневренные курносые И-16 и И-153 «Чайка» показывали чудеса высшего пилотажа. На меня, как и на всех, они производили огромное впечатление: воздушный океан казался покоренным, и мы с гордостью пели:

 
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор!
 

Был создан принципиально новый тип бронированного самолета – знаменитый штурмовик Ил-2. В ближайшие годы намечался массовый выпуск новой авиационной техники. ВВС получали все больше и больше самолетов, и для этих самолетов нужно было много летчиков. По всей стране была развернута сеть аэроклубов. В каждом областном городе имелся аэроклуб, а в Москве их было создано 16 – по клубу в каждом районе. Обычно аэроклубы готовили летчиков летом, но в 1940 году, для ускорения подготовки летчиков из-за угрозы надвигавшейся войны, аэроклубы перешли к круглогодичному обучению летчиков, и впервые они начали летать зимой.

Встреча с авиацией

Осенью 1940 года был объявлен набор молодежи в аэроклубы. Узнав о наборе, я сразу же обратился в институтский комитет комсомола и, получив направление и положительную характеристику, сразу подал заявление в Дзержинский аэроклуб г. Москвы.

После зачисления меня курсантом нас поселили в общежитие, и начались теоретические занятия. По 7 часов в день мы зубрили относящиеся к авиации дисциплины. Помню, меня особенно поразил закон Бернулли, который гласил, что чем больше скорость воздуха, тем меньше давление. До тех пор я думал совершенно обратное! Но наглядных пособий у нас тогда, естественно, не было, а продувание воздуха между двух листов бумаги убеждало не очень. Приходилось верить преподавателям на слово! Недостаточное внимание к наглядным пособиям – старая болезнь авиации, и в те годы мы особенно ею страдали.

Получив довольно скудные знания, мы приступили к практическим полетам на маленьком подмосковном аэродроме Крюково, со всех сторон окруженном лесами. Это сразу сделало нас счастливейшими людьми в мире, и мы буквально вылизывали до блеска наш старенький По-2. Надо сказать, что это был первый опыт зимнего обучения курсантов в аэроклубах. До этого зимой курсанты проходили теоретическое обучение, а летали летом. Здесь же все было сжато до четырех месяцев вместо года. Война надвигалась, и надо было торопиться.

Нас разбили на группы по 8—10 человек в каждой. Нашей группе повезло с инструктором по фамилии Дыдыкин – молодым коренастым человеком. Он готов был сидеть в задней инструкторской кабине весь день, терпеливо учить, рассказывать и показывать, как исправлять ошибки. В результате его усилий, настойчивости и терпения наша группа начала летать первой в отряде.

Летали мы на самолете У-2 («Учебный-второй») – впоследствии он стал называться По-2, по фамилии конструктора Поликарпова. Это был очень простой и неприхотливый в эксплуатации самолет. А самое главное – он прощал даже грубейшие ошибки. Крейсерская скорость его была небольшой, всего 100—120 км/ч, максимальная – до 150 км/ч, но я ее за все полеты так и не увидел. На этой «рабочей лошадке» в предвоенные годы в летных школах и аэроклубах ОСОАВИАХИМа было обучено более 150 тысяч летчиков, пересевших потом на другие боевые самолеты. Более того, этот же самолет с успехом использовался в годы войны для ночных бомбардировок немецких войск.

* * *

Первое поднятие в воздух было незабываемым. Треск мотора, дрожание и подскакивание самолета по снежному полю – и вдруг все внизу, самолет в воздухе. Я осматриваюсь. Картина поразительная: вверху голубое небо, внизу – белые поля и зеленые леса, несколько деревенек с крошечными домиками. Вдали линия железной дороги с ползущим по ней паровозиком и игрушечными вагончиками. Не успел я оглядеться и опомниться, как земля начала стремительно приближаться, и вот уже самолет снова бежит по полю. Надо вылезать. Инструктор посмеивается: «Ну, что-нибудь понял?» – «Пока ничего не понял, но вижу, что летать можно».

Начались вывозные полеты: круг, снова круг, и еще один. Поначалу у меня не получалось выдержать даже горизонтальный полет. Самолет все время норовил свалиться в незаметный крен под 3—5 градуса и потихоньку развернуться. И вот самолет начинает слушаться. Влево, вправо, вверх, вниз... Обучение мне давалось легко. Особенно приятно было чувствовать, что ты контролируешь такую мощную машину, как самолет, а для меня У-2 тогда был венцом творения человеческой мысли. Труднее давались расчет на посадку и сама посадка, но в конце концов стало получаться и это.

Первым вылетел мой приятель по фамилии Иванов. Все остальные, обрадованные, с нетерпением стали ожидать своей очереди: наша курсантская группа была очень дружной. Надо сказать, что мои товарищи по аэроклубу Якушев, Колышкин и Бекетов прошли всю войну и остались живы. Впрочем, следует отметить, что из училища они выпускались в 1943 году, и им было несколько проще, чем мне.

И вот наконец наш инструктор небрежно говорит мне:

– Полетишь на поверку с командиром отряда.

С замиранием сердца я подхожу к командиру отряда и докладываю:

– Курсант Крамаренко прибыл для контрольного полета.

Он внимательно смотрит на меня, затем говорит:

– Садись в переднюю кабину и выполни полет по кругу.

Я сажусь, командир отряда садится в заднюю кабину. Запускаю мотор, выруливаю на взлетную полосу. Взлет разрешен. Я увеличиваю обороты, самолет бежит по снежному полю и легко отрывается от земли. Стремлюсь все делать, как в полете с инструктором. Четвертый разворот, я планирую... Посадка точно у «Т»! Заруливаю, вылезаю и докладываю. В ответ на мой доклад командир отряда говорит:

– Хорошо, вылет разрешаю.

Итак, мой контрольный полет с проверяющим вроде удался: по крайней мере, замечаний было немного. Мне разрешен самостоятельный вылет. Теперь в заднюю кабину кладут мешок с песком вместо инструктора (чтобы не изменялась центровка самолета). В душе тревожно, но я не подаю виду. Запускаю мотор, выруливаю... Взлет разрешен – и я даю рычаг газа вперед. Самолет трогается с места, легко бежит, отрывается от земли. Я в воздухе! Не успеваю я осознать это, как уже пора делать первый разворот, а затем второй.

Полеты, тем более учебные, всегда совершаются по строго установленным правилам. Чтобы облегчить и обезопасить учебные полеты, была выработана практика производить их по прямоугольнику, поближе к летному полю, почти по границе аэродрома. Это делалось для того, чтобы при отказе мотора можно было спланировать и сесть на аэродром. Высота полета и размеры прямоугольника зависели от скорости полета, то есть от типа самолета. Для тихоходного У-2 его размеры были небольшими, а высота обычно устанавливалась в 100—200 метров. После отрыва на определенной высоте начинался первый разворот, затем второй, потом третий. Четвертый выполнялся так, чтобы выйти строго на линию посадки. Затем снижение, приземление у посадочного «Т», пробег по летному полю до остановки самолета и заруливание.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное