Сергей Григорьев.

Александр Суворов

(страница 4 из 27)

скачать книгу бесплатно

– Мне только каши! – сказал Александр лакею.

– Третья вина! Яждь то, что предлагается, – ответил на дерзость Александра хозяин. – И третья вина прощается…

Дрожь охватила Александра. Головин ел неопрятно, нагромождая около своего прибора корки хлеба и кости. Много пил вина, соль брал из солонки перстами, а поросячью ножку взял прямо в руку и грыз ее, ворча что-то про себя и шумно переступая под столом ногами.

Александр припомнил из «Юности честного зерцала», как отроку надо вести себя за столом, и скороговоркой, боясь, что его одернет мать, выпалил:

– «Будь воздержан и бегай пьянства, пей и яждь, сколько тебе потребно… Ногами везде не мотай, не утирай губ рукою, но полотенцем и не пей, пока еще пищи не проглотил»!

Головин застыл с костью, поднесенной ко рту. Остолбенели лакеи.

– Ну, еще что? – поощрил Александра хозяин.

– «Не облизывай перстов и не грызи костей. Над яствой не чавкай, как свинья, и головы не чеши. Около своей тарелки не делай забора из костей, корок хлеба и прочего. Когда перестанешь ясти, возблагодари Бога, умой руки и лицо и выполоскай рот».

– Всё? Четвертая вина! «Чти и не осуждай старших». Четвертая вина прощается.

Авдотья Федосеевна уже давно не рада была своей затее и поездке к Головину, но не смела прикрикнуть на сына, чтобы не нарушить церемониала и не навлечь на себя гнева, – вдруг хозяин и за ней начнет вины считать!

Из Васиных глаз на щеки скатывались слеза за слезой: он боялся за своего нового друга. Только одна хозяйка была весела. Она едва сдерживалась от смеха, и все ярче разгорались в ее глазах веселые синие огни.

Между тем обед продолжался. Повара вносили по очереди третью, четвертую, пятую перемену, и в каждой перемене было семь блюд. Официанты убирали всё нетронутым. Из всех сидящих за столом один хозяин ковырялся вилкой или пальцами в каждом блюде. Никто не хотел есть, никто не дивился искусству поваров, которые успели наготовить такое множество разных кушаний.

Раньше всех надоело кошкам: сначала одна, а затем и другая жалобно замяукали, и лакеи их вынесли по знаку хозяина. Когда внесли и унесли нетронутой седьмую перемену, Александр спросил хозяина:

– А кто же все это съест?

– Ага! – вскричал хозяин, стукнув о стол кулаком. – Пятая вина! – И, чтобы показать, что и он в свое время заучивал «Честное зерцало», прибавил: – «Молодые отроки не имеют быть насмешливы и других людей речи не превращать и ниже других людей пороки и похулки…» Ик!..

Отрыжка мучила Василия Васильевича. Он громко икнул, отрыгнул, не кончив поучения, в смущении достал платок и громко высморкался.

– «Рыгать, кашлять и подобные такие грубые действия в лице другого не чини», – процитировал еще раз Александр правила приличия. И сам прибавил: – И шестая вина прощается.

Головин посмотрел на дерзкого гостя очень внимательно и промолчал. Лакеи убрали со стола, и вслед за тем семь уродливых карлов внесли на головах блюда с яблоками, грушами и виноградом и поставили их перед каждым пирующим.

Самому хозяину подали кофе в высоком фарфоровом кофейнике. Дворецкий налил кофе в чашку. Головин не торопясь отхлебывал напиток маленькими глотками. Все сидели за столом как куклы. Никто не притронулся к фруктам, ожидая приказания. Александр выбрал с блюда большое красное яблоко и покатил его по столу к Васе. Тот не осмелился подхватить. Яблоко упало на пол.

Головин грозно нахмурился, встал из-за стола и вышел из столовой. Прасковья Тимофеевна хлопнула в ладоши, кинулась со смехом к Александру, обняла его и принялась целовать в глаза, щеки.

– Пойдемте все ко мне, – сказала она, смеясь. – Вася, где ты?

Вася лазил под столом, разыскивая красное яблоко, кинутое ему Александром.

– Вот оно!

Прасковья Тимофеевна выбежала из столовой, за ней побежали мальчишки и поспешила Авдотья Федосеевна.

За темным переходом распахнулась дверь в большой покой со сводами. Здесь было жарко, шумно, суетливо. У Александра зарябило в глазах. Суетились карлики, пододвигая гостям стулья. Вея лентами венков, перебегали с места на место девушки в пестрых сарафанах. Качаясь в кольце, сердито кричал, раздувая розовый хохол, большой белый попугай. По покою расхаживал, распустив долгий цветной хвост, павлин. Около него кружился, щелкая клювом, тонконогий журавль. Из угла слышался звон струн. На коленях у молодого статного парня лежали гусли.

– Девушки! – крикнула хозяйка, хлопнув в ладоши. – Гостей величать!

Глава третья

Колотушка

Девушки стали полукругом. Все стихло. Гусляр ударил по струнам, задавая тон. Но не успели певицы выдохнуть первое величальное слово, как в дверях показался дворецкий с зажженным канделябром в руке и громко сказал:

– Василий Васильевич просят Александра Васильевича Суворова-сына к себе.

Все замерли.

– Не бойся! Не бойся! Иди! – шепнула Прасковья Тимофеевна Александру.

– А я вовсе и не боюсь! – ответил Александр и смело пошел за дворецким.

– Растревожил ты барина! Всю ночь спать не будет, – сказал Потапыч, ласково погладив мальчика по голове.

Дворецкий провел Александра через темный холодный зал, где гулко отдавались шаги, к знакомой уже ему рогожной двери и пропустил Александра вперед, плотно затворив за ним дверь.

Василий Васильевич сидел на прежнем месте, в своей качалке. Пелагея Петровна возилась около вороха сена, накрытого ковром, в углу покоя – она готовила хозяину постель. Перед Головиным на раздвижном пюпитре с горящей свечкой лежала большая книга. Он молча указал Александру на низенькую скамейку у своих ног. Суворов сел. Сердце его стучало.

– Пелагея, ставни закрывать! – строго приказал барин.

– Слушаю, государь!

И, подойдя к окну, домоправительница громко прокричала молитву.

– Аминь! – хором ответило со двора несколько голосов.

Со страшным шумом и визгом в петлях захлопали железные ставни, загремели болты. Видно было, что люди старались нарочно делать как можно больше стука и грома. То же делалось во всем доме: грохот доносился со всех сторон.

Наконец стало тихо. Вошел дворецкий и ввел старосту с бирками[45]45
  Бирки – счетные палочки, на которых нарезками обозначался счет.


[Закрыть]
в руке; с ним вместе вошли выборный караульщиков с кленовой колотушкой и ключник со множеством ключей на большом кольце.

Дворецкий поклонился барину и, обратясь к выборному, начал говорить:

– Слушайте приказ барский: смотрите всю ночь не спите, кругом барского дома ходите, колотушками громко стучите, в рожок трубите, в доску звоните, в трещотку трещите, по сторонам не зевайте и помните накрепко: чтобы птицы не летали, странным голосом не кричали, малых детей не пугали, на крыши бы не садились и по чердакам не возились. Слушайте же, помните накрепко!

– Слышим! – во всю глотку гаркнул выборный.

– Слышим! – глухо отозвались со двора.

Выборный с низким поклоном подал барину колотушку и поцеловал ему руку. Староста отдал бирки Пелагее Петровне. Дворецкий повернулся к старосте и прочитал ему наставление:

– Скажи сотским и десятским, чтобы все они, от мала до велика, жителей хранили и строго соблюдали, обывателей от огня неусыпно сберегали, глядели и смотрели: нет ли где в деревнях Целееве, Медведках и Голявине смятения, не увидят ли на небесах какого страшного явления, не услышат ли под собой ужасного землетрясения. Коли что случится или диво какое приключится, о том бы сами не судили и ничего такого бы не говорили, а в ту пору к господину приходили и все бы его барской милости доносили и помнили бы накрепко!

Ключнику столь же складный и подробный приказ отдала, приняв от него кольцо с ключами, Пелагея Петровна.

Дворецкий махнул рукой. Выборный, староста и ключник вышли, за ними и дворецкий. Пелагея Петровна спрятала под подушку бирки и ключи, взбила попышней сено постели, потушила все свечи, кроме одной, на пюпитре с книгой, и, пожелав барину сладко почивать, удалилась.

Настала тишина… Александр сидел у ног Головина, пока длилась странная церемония, и не смел шевельнуться, помня за собой уже шесть преступлений.

Головин положил Александру на голову тяжелую руку и спросил:

– Кота видел или соврал?

– Нет, не видел. Соврал.

– Зачем? Лги только в крайности, ради жизни спасения…

Головин помолчал и еще спросил:

– Что за столом рассмеялся?

– У барыни зайчики в глазах прыгали… Такие веселые!

– Бойся женских глаз, отрок. Почему одной каши спросил?

– А я поросенка не люблю: он на ребенка похож.

– Так. «Будь умерен в пище и питии». Это хорошо. Человек выше сытости…

– Коли нечего есть, так и каши запросишь…

– Ты спросил: «Кто всё это съест?» Они! – Головин повел рукой вокруг. – Нынче ради тебя и твоей матери, почитай, две сотни людей сыты.

Рука Головина все тяжелее давила на голову Александра. Он пытался и не мог выпрямиться. Хозяин придавил голову Суворова почти к коленям:

– А за то, что невежей был, вот тебе!

Александр больно стукнулся носом о свою коленку. Из носа брызнула кровь. Он вырвался из-под руки Головина и закричал.

– Ох, батюшка! – всполошился тот. – Да я тебе, никак, нос разбил? Ай-ай! Враг попутал… Прости ты мне, окаянному!

Головин схватил вдруг колотушку, подбежал к окну и застучал. В то же мгновение на дворе засвистели, закричали дозорные во много голосов, застучали колотушки, затрещали трещотки, затрубили рожки, забунчала чугунная доска.

Головин, повалив пюпитр с книгой, упал в кресло, закатив глаза. Свеча погасла. Светила теперь одна лампада в углу.

Александр испугался, кинулся к одной двери, к другой, но обе они оказались запертыми снаружи. Напрасно мальчик бил в двери ногами и кулаками. Никто не отзывался. Да и нельзя было услышать беспомощный стук средь грохота, гама и звона со двора.

Мальчик понял, что убежать было невозможно. Он подошел к Головину. Тот лежал в кресле с закрытыми глазами и, казалось, заснул.

Шум на дворе постепенно затихал и наконец прекратился. Александр поставил пюпитр, поднял книгу и положил на место, затеплил от лампады свечу и прикапал ее на место к пюпитру. Он осторожно открыл книгу, стоя рядом с креслом, и радостно вскрикнул: об этой книге он мечтал, ему много рассказывал о ней отец, но нигде не мог достать, хотя и обещал давно. Это была книга Квинта Курция[46]46
  Квинт Курций Руф – древнеримский историк, написал этот труд в 10 книгах (сохранилось 8), вероятно, в середине I века н. э.


[Закрыть]
«О делах, содеянных Александром Великим, царем Македонским. Переведена повелением Царского Величества с латинского языка на российский лета 1709-го и напечатана в Москве в 1711 году в декабре месяце».

Головин, пробужденный от забытья радостным восклицанием мальчика, ласково положил ему руку на плечо и спросил:

– Здорово я тебе нос разбил?

– Ничего, ничего, сударь!.. Какая у вас книга!

– Сию книгу я читаю, когда мне не спится. Вот погоди… – Дрожащей рукой Головин открыл 21-ю страницу и начал читать вслух: – «Александр мнози филозофы и риторы встречают, кроме Диогена, который тогда был в Коринфе и, Александра ни во что вменяя, в бочке живяше. Удивлялся же ему Александр, при солнце сидящему, прииде и вопроси, чего требует. Он же рече: „Требую, да того от меня не отымеши, чего мне дать не можете“. Которым ответом Александр весьма утешился и, ко своим обратися, рече: „Хотел бы аз быти Диоген, аще не бы Александр был“. И, паки обратись к Диогену, Александр вопросил: „Неужто не могу ничего тебе дати?“ Диоген ответствовал тако: „Усторонись несколько и не застанавливай мне солнце…“»

Положив руку на страницу, Головин спросил:

– А ты кем бы хотел быть: Александром Великим или Диогеном? Что тебе сходнее?

Александр живо ответил:

– Диоген не мог стать Александром, сударь!

– Ну а тот?

– Быв Александром Великим, стать Диогеном – нищим?! После великих почестей и славы поселиться в собачьей конуре?!

Головин засмеялся:

– Да, милый, такого не бывало!.. Вот слушай еще! – Он перевернул несколько страниц.

– Давайте я буду читать, – сказал Александр, – а вы слушайте.

Головин согласился. Александр начал читать вслух и забыл все, что было кругом. Хозяин иногда забывался и дремал. Тогда Александр повышал голос. Головин испуганно открывал глаза, вскакивал с кресел, хватал колотушку и подбегал с ней к окну, неистово стуча. Со двора сейчас же отзывались свистом. Трещотки, колотушки, рожки, звон колокола, стук в чугунное било не смолкали несколько минут. Затем наступала тишина.

– Читай дальше! – приказывал Головин.

Александр читал все тише и тише. Хозяин наконец захрапел. Свеча догорала, и, хотя на столике лежало несколько запасных свечей, Александр закрыл книгу и улегся на пышной постели из сена, приготовленной для барина. Свеча мигнула и погасла. Громко храпел хозяин. Заснул и Александр.

Село Семеновское

Авдотья Федосеевна возвратилась от Головиных совсем расстроенная: Василий Васильевич совсем из ума выжил, невесть что творит и не только не застращал Александра тягостями военной службы, а, наоборот, подарил ему любимую свою книгу Квинта Курция. Даря, он сказал:

– Попытай быть и Александром Великим, и мудрым Диогеном. Попытай!

Вася Головин простился с Суворовым в слезах и в минуту расставания все просил отца, чтобы он и его записал в Семеновский полк солдатом.

– Ладно, – утешил тот Васю, – лишь вырастешь до Суворова, запишу. Ну-ка, померяйтесь.

Александр и Вася стали затылками друг к другу. Семилетнему Васе (он, правда, старался вытянуть насколько можно шею) оставалось расти до Александра не более вершка[47]47
  Вершок – старинная русская мера длины, равная 4,4 см.


[Закрыть]
. И опять Авдотья Федосеевна обиделась за свого хилого сына.

– Быть тебе в полку, – сказала она сыну, – в двенадцатой роте, левофланговым.

– Зато у нас в первой роте на правом фланге Прошка Великан, – ответил Александр.

Давно в усадьбе Головиных не видели барина в таком добром духе: он сам вышел провожать гостей до нового парадного подъезда и вел под руку Авдотью Федосеевну. За ними шла хозяйка, ведя за одну руку Васю, а за другую Александра с книгой Курция под мышкой.

Слуги в парадных кафтанах выстроились в два длинных ряда от дверей до суворовского убогого возка с лубяным верхом. Доведя Авдотью Федосеевну до экипажа, Головин сам подсадил ее в возок.

Тройка побежала. Двадцать конных егерей в польских красных кунтушах[48]48
  Кунтуш – старинный кафтан с широкими откидными рукавами.


[Закрыть]
, расшитых шнурами, в синих рейтузах и сапогах с огромными медными шпорами поскакали за тройкой по два в ряд: им было приказано проводить гостей до пограничного столба головинских владений.

Всю дорогу домой Авдотья Федосеевна не сказала сыну ни слова. Александр, раскрыв книгу Квинта Курция, начал читать ее с того места, где остановился ночью, усыпив чтением Головина.

Когда показалась в долине замшелая крыша суворовской усадьбы, Авдотья Федосеевна вздохнула, потянулась к сыну, сжала ладонями его лицо и поцеловала:

– Бедненький мой солдатик!..

Начали собираться на зиму в Москву: учиться Александру «указным наукам» в деревне не у кого, да и книг нужных не достать.

Дядька Александра, Мироныч, – его не брали в Москву, – с горя сильно загулял и был наказан на конюшне.

Вперед отправился небольшой обоз с запасами: мукой, крупой, соленьями, медом и яблоками. За последней телегой плясал на привязи любимый конь Александра, Шермак. На дверях амбаров и кладовок повисли большие калачи замков и восковые печати.

День спустя в Москву покатили на двух тройках и Суворовы: отец с сыном – на одной, мать с дочерью – на второй. Книги, увязанные в рогожу, лежали у Александра в ногах.

Морозным ранним утром Суворовы въехали в Москву. Столица встретила их колокольным звоном, криком и мельканием галочьих стай. Близ Никитских ворот, невдалеке от городского дома, Суворовы нагнали свой деревенский обоз.

… Александр первым выскочил из возка. Отец и мать захлопотались с разгрузкой возов и не скоро хватились сына.

– Где он? – всполошилась мать.

Ей доложили, что Александр отвязал Шермака, вскочил на неоседланного коня и ускакал неведомо куда. Родители, привычные к выходкам своенравного сына, не очень обеспокоились. Мать безнадежно махнула рукой.

Александр, проскакав во весь опор мимо Кремля, оказался в селе Покровском, а за ним открылось Семеновское поле. Эти московские места были до сей поры мало знакомы Александру. Его то и дело обгоняли верхами в сопровождении рейткнёхтов[49]49
  Рейткнёхт – нижний военный чин, обязанность которого состояла в уходе за офицерскими лошадьми.


[Закрыть]
офицеры, а он обгонял военные повозки и караульные команды. Дорогу не приходилось спрашивать: все стремились к одному месту – большому, вытоптанному солдатскими сапогами плацу среди огородов и рощ. Оттуда слышались взвизги флейт, рокот барабанов. На плацу шло учение. Покрикивали командиры. Солдаты маршировали, выкидывали ружьями артикул[50]50
  Артикул– ружейные приемы.


[Закрыть]
.

В обстроенном длинными магазинами квадрате полкового двора рядами стояли с поднятыми дышлами полковые ящики: белые – палаточные; голубые – церковные, с крылатыми ангелочками по бокам; желтый – казначейский, на нем изображен рог изобилия, из коего сыплются золотые деньги; красный – патронный, на нем изображена пороховая бочка; синий – аптечный, с нарисованными на нем банками лекарств; огненного цвета – артиллерийский, с пылающими гранатами и громовыми стрелами; белый, с синими полосами – канцелярский, с изображением книги, а на ней чернильницы с воткнутым в нее гусиным пером. Далее виднелись белые с зеленым провиантские фуры, с изображенным на боках золотым рогом изобилия, обвитым пышными колосьями. Извозчики, солдаты нестроевой роты, у длинных коновязей чистили рослых лошадей. У кузницы с пылающим горном ковали в станках коней.

В штабе

Александр налюбовался досыта ящиками, фурами, конями и направил Шермака к двухэтажному дому, угадав в нем полковую съезжую избу.

К этому дому то и дело подъезжали на конях офицеры и, бросив поводья денщикам, вбегали в раскрытую настежь дверь. Александр привязал Шермака к окованному железом (чтобы не грызли кони) бревну и вошел в избу. В сенях двое караульных солдат в полной амуниции сидели верхом на концах скамейки, лицом друг к другу, а середина скамейки была расчерчена как шашечная доска. Караульные играли в шашки.

– Стой, малый! – взглянув на Александра, сказал первый караульный. – Куда лезешь? Зачем? Кто таков?

– Александр Суворов, недоросль, записан в полк солдатом. Явился определиться.

Караульный задумался над ходом. Александр хотел идти наверх по лестнице. Второй караульный, тоже глядя на доску, сказал:

– Погоди! Наверх нельзя: там штапы присутствуют.

– Да ведь мне туда и надо!

– Погоди, говорю! Сказано, нельзя! – Караульный сделал ход и тут же горестно ахнул: – Ах ты, язви тебя!

– Фукнул, да и в дамки! – воскликнул противник, стукнув шашкой по доске. – Гони денежку!

Выкинув из кармана медяк, караульный подманил Александра и, взяв его за ухо, сказал:

– Чего ты пристал? Вот я из-за тебя проиграл денежку. Чего тебе надо? Пошел вон! – И, ухватив его за ухо, солдат, поведя рукой, указал Суворову на дверь.

– Пусти ухо! – закричал Суворов. – Я сам солдат!

– Оставь малого! Чего ему ухо крутишь? – ставя шашки, сказал второй караульный. – Тебе ходить.

Караульный выпустил ухо Александра, повернулся к доске и сделал ход.

Александр больше не раздумывал – кинулся вверх по лестнице, перескакивая через три ступеньки.

– Держи его! Держи! – крикнул, стукнув шашкой по доске, первый караульный.

– Держи его, держи! – подхватил второй, не поднимая головы от доски.

Наверху Александр очутился в большой комнате, заставленной канцелярскими столами. Над одним столом сгрудилось несколько писарей, сдвинувшись головами. Так бывает в осенний день, если бросить окуням в пруд корку хлеба. Собравшись стайкой головами к хлебу, окуни до той поры не разойдутся, пока до крошки не уничтожат хлеб. У каждого писаря за ухом торчало гусиное перо, свежеочиненное, еще не замаранное чернилами. Писаря навалились на стол, о чем-то шептались, порой давясь смехом.

Из соседней комнаты, куда вела плотно затворенная дверь, слышались громкие голоса, прерываемые взрывами хохота.

За столом у окна сидел старый писарь. Его голова была покрыта густой седой щеткой подстриженных бобриком волос. В зубах он держал гусиное перо и, одним пальцем осторожно прикасаясь к костяшкам счетов, словно боясь обжечься, двигал их. Старик взглянул на Александра исподлобья. Суворов, сняв шапку, поклонился учтиво:

– Здравствуйте, сударь!

Писарь кивнул. Вынув изо рта перо, обмакнул его в чернила, написал что-то в тетради и с насмешливостью, непонятной Александру, сказал:

– Здравствуйте, здравствуйте, сударь!

Затем писарь, воткнув перо в стакан с дробью, достал из кармана табакерку, задал в обе ноздри порядочную порцию табака и, держа наготове раскрытый платок, блаженно зажмурился.

– Апчхи! – громогласно чихнул писарь в подставленный платок.

– Будьте здоровы, сударь! – сказал Александр, кланяясь.

– Здравия желаем, Акинф Петрович! – хором отозвались все писаря, не поднимая голов.

Старик вытер нос и поманил к себе Александра.

– Что надо? Кто таков?

Александр объяснил, кто он и что ему надо.

– Так ведь ты, милый, записан сверх комплекта, без жалованья, и отпущен к родителям для обучения указным наукам на два года…

– Я хочу быть в полку.

– Мало ли чего ты еще захочешь! Ростом не вышел… Иванов! В какую роту зачислен недоросль Александр Суворов?

Один из писарей, чуть подняв голову, через плечо ответил:

– Осьмую…

– Так. Ступай-ка, милый, домой. Где живешь? У Никитских ворот? Эка! Ты через всю Москву драл. На коне? Ну, садись на своего коня и скачи домой. Наверное, мамаша по тебе плачет.

– Я хочу быть при полку.

– Придет пора – и в полк возьмут…

– А где же мне учиться?

– Если учиться, ступай в полковую школу. Как раз она при осьмой роте. Поди спроси съезжую избу осьмой роты. Там тебе все объяснят толком.

Александр хотел идти.

– Постой-ка! – остановил его писарь. – Да у тебя есть в полку рука?

– Есть… Премьер-майор Соковнин Никита, моего батюшки приятель…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное