Романо Гуардини.

Господь

(страница 2 из 62)

скачать книгу бесплатно

Он стал одним из нас, говорит ап. Павел о Господе, «искушенным во всем, кроме греха» (Евр. 4.15). Стал причастным ко всему человеческому. Ряды имен в родословных показывают нам, что это означает – войти в человеческую историю с ее судьбой и ее греховностью. Он ни от чего не отстранялся.

В долгие тихие годы в Назарете Иисус, вероятно, задумывался иногда над этими именами. Как глубоко должен был Он тогда чувствовать, что значит человеческая история! Все великое в ней, все сильное, смутное, немощное, темное и злое, на чем зиждились Он сам и Его существование, взывало к Нему, чтобы Он принял все это в Свое сердце, принес к стопам Бога и за все ответил.

2. Мать

Чтобы понять, что за дерево перед нами, нужно обратить взоры к земле, где скрыты его корни и из которой соки восходят в ствол и ветви, в цветы и плоды. Поэтому следует вглядеться в почву, из которой восходит Господь, а эта почва – Мария, Его Мать.

Согласно Писанию, Она была царской крови. Каждый человек представляет собой нечто единственное, существующее однократно и само по себе; сложные связи его происхождения не доходят до его глубинной сущности, где он предстоит перед собой и перед Богом. Здесь нет ни «если» ни «потому что», «нет уже иудея, ни язычника, нет раба, ни свободного» (Гал 3.28). Это верно, – но величие, как и нечто сокровенное, выявляющееся даже в самом малом, зависит именно от благородства человека. С истинно царским благородством ответила Мария на обращение к Ней ангела. Она ощутила приближение чего-то невероятного. Смело довериться Богу – вот, что требовалось от Нее. Она сделала это просто, с бессознательным величием. Значительную часть этого величия Она почерпнула, конечно, из прирожденного благородства Своего существа.

И вот теперь Ее судьба определяется судьбой Ее Ребенка. Начало положено, и путь ведет все дальше: вот вклинивается боль между Нею и человеком, с которым Она обручена… Вот она отправляется в Вифлеем и там в нужде и бедности дарует жизнь своему Ребенку… вот Она вынуждена бежать и жить на чужбине, вырванная из всего привычного и надежного; неуверенность в будущем и превратности судьбы становятся Ее уделом, пока Она не получает возможности вернуться домой.

Когда затем Ее Сын в двенадцать лет остается в храме и Она находит его после тревожных поисков, Ей, как будто впервые, открывается божественная отчужденность Того, что вошло в Ее жизнь (Лк 2.41–50). На естественный упрек: «Чадо! Что Ты сделал с нами? Вот, отец Твой и Я с великой скорбью искали Тебя» – Отрок отвечает: «Зачем было вам искать Меня? Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» В этот момент Она должна была почувствовать, что теперь начало сбываться предсказанное Симеоном: «И Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк 2.35). Ибо что же это значит, когда ребенок в такую минуту дает встревоженной матери ответ, категорически исключающий всякое сомнение: «Зачем ты Меня искала?» Не удивительно, что в повествовании говорится далее: «Но они не поняли сказанных Им слов».

Сразу за этим следует однако: «Матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем».

Сохраняла, «не понимая», как мы только что слышали: не столько обладая уровнем проницательности, равным словам и событиям, сколько находясь на их уровне по глубине и почвенности, подобно тому как земля принимает в себя драгоценное семя, которое должно в ней прорасти.

Следуют восемнадцать лет тишины. В священном повествовании о них не сказано ничего подробного. Но само молчание Евангелий красноречиво для чуткого слуха. Восемнадцать лет тишины проходят «в ее сердце»… Ничего не говорится об этом, кроме того, что Ребенок «был в повиновении у них» и «преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков»: тихий, глубокий рост, осененный любовью этой святейшей из всех матерей.

Затем он покидает отчий дом для исполнения Своей миссии. Но и здесь Она при Нем. Так, например, в самом начале, на брачном пире в Кане, где заметно как бы последнее проявление материнской привычки оберегать и наставлять (Ин 2.1-11). В другой раз до Назарета доходит непонятный тревожный слух, и Она отправляется, ищет Его, в беспокойстве стоит перед дверью… (Мк 3.21, 31–35). И снова Она при Нем, в последние Его дни, при Нем – у подножия креста (Ин 19. 25).

Вся жизнь Иисуса проникнута близостью его Матери. В Ее молчании таится невыразимая сила.

Есть одно изречение, показывающее, как глубоко Господь был связан с Ней. Он стоит среди толпы и говорит. Внезапно раздается голос одной женщины: «Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, Тебя питавшие!» Иисус же отвечает: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк 11.27–28). Не кажется ли, что Он словно разом вырывается из шума теснящей Его толпы, что глубоко в Его душе как будто зазвучал колокольный звон, и Он перенесся в Назарет и ощутил присутствие своей Матери? (Лк 11.27–28).

В остальном же, когда мы вникаем в смысл слов, которые Иисус говорит Своей Матери, и в тех или иных обстоятельствах в данной обстановке, то каждый раз создается впечатление, что между Ним и Ею разверзается пропасть.

Тогда в Иерусалиме – Он ведь был ребенком – не сказав ни слова, Он остался там один, в такое время, когда город был переполнен массой паломников изо всех стран и можно было опасаться не только несчастного случая, но и всевозможных насилий! Без всякого сомнения она имела право спросить, зачем Он это сделал. А Он отвечает с удивлением: «Зачем было вам искать Меня?» И мы невольно ожидаем следующей фразы повествования: «Они не поняли сказанных Им слов».

В Кане Галилейской Он сидит в обществе за брачным столом. Это, очевидно, скромные люди, с небольшими возможностями. Вино на исходе, и все чувствуют надвигающуюся неловкость. Она просительно обращается к Нему: «Вина нет у них». Он же говорит: «Что Мне и тебе, Жено? Еще не пришел час Мой». Это может означать только одно: действовать Мне надлежит только в Мой час, по воле Моего Отца, как Он непрерывно говорит Мне, и больше никак… Правда, сразу после этого Он исполняет ее просьбу, но делает Он это потому, что именно теперь пришел «Его час». То, как Бог давал указания пророкам, мгновенно призывая их то к одному, то к другому, может помочь нам понять происходящее.

Позже, когда Она, ища Его, приходит из Галилеи, а Он учит собравшихся в одном доме, и Ему говорят: «Вот, Матерь Твоя и братья Твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя», – Он вопрошает «Кто матерь Моя и братья Мои? – И обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои. Ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь». И хотя затем Он, несомненно, пошел к Ней и выказал Ей Свою любовь, сказанные Им слова сказаны, и нас потрясает этот встречный вопрос, свидетельствующий о бесконечной отдаленности, в которой Он живет.

Даже и те слова, которые мы недавно восприняли как выражение близости, могут означать отдаленность: «Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы. Тебя питавшие!»… «Нет! Блаженны те, которые слышат слово Божие и его исполняют!»

Но когда на Кресте приближается конец, а внизу стоит Его Мать, в напряженности всей боли своего сердца, и ждет какого-то слова, – тогда Он говорит ей, глядя на Иоанна: «Жено! се, сын твой». И ученику: «Се, Мать твоя» (Ин 19.26–27). Несомненно, в этом проявилась забота умирающего Сына, но Ее сердце больше всего прежде почувствовало другое: «Женщина, вон там твой сын!» Он отсылает Ее от Себя. Он целиком принадлежит «часу», теперь «пришедшему», великому, страшному часу, требующему всего.

Беспредельно его одиночество, с грехом, на Него возложенным, перед Божией справедливостью.

Мария всегда была при Нем. Все, что Его касалось, Она переживала вместе с Ним, ведь Ее жизнь была Его жизнью. Но не в прямом значении этих слов надо искать их смысл. Писание ясно говорит об этом: к Ней пришло «Святое», о котором гласило ангельское благовествование (Лк 1.35) – и как же Оно преисполнено тайны и Божией отдаленности! Ему Она отдала все – Свое сердце, Свою честь, Свою кровь, всю силу Своей любви. Она взлелеяла Его, но Оно переросло Ее, поднимаясь все дальше ввысь. Отдаленность открылась вокруг Ее Сына, Который был этим «Святым». Там Он живет, вдали от Нее. Последний предел был, разумеется, недоступен Ее пониманию. И как могла бы Она понять тайну Бога Живого! Но Она нашла силы на то, что по-христиански на земле важнее, чем понимание, и что осуществимо только благодаря силе Божией, которая в свое время дает прозрение: она веровала, и притом в то время, когда в настоящем и полном смысле этого слова, еще, пожалуй, не веровал никто другой.

Если что и открывает Ее величие, так это возглас Ее родственницы: «Блаженна Уверовавшая!» (Лк 1. 45). Он включает и оба других изречения: «Но они не поняли сказанных Им слов» – и дальше: «Матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем» (Лк 2.50–51). Мария веровала. И Ей приходилось все время заново укреплять Свою веру. Все сильнее, все тверже. Ее вера была больше, чем когда-либо у какого бы то ни было человека. Был Авраам с головокружительной высотой своей веры, но от Нее требовалось больше, чем от Авраама. Ибо «Святое», исшедшее из Нее, возрастая, ушло прочь от Нее, прошло дальше Ее и, удалившись от Нее, жило в бесконечной отдаленности: не прийти по-женски в смятение и не ошибиться при виде величия, которое Она родила и вскормила и видела беспомощным, – но и не знать сомнений в своей любви, когда Оно вышло из под Ее опеки, – и при этом верить, что все благо и во всем исполняется воля Божия; не проявлять слабости или малодушия, но сохранять стойкость и каждый шаг Ее Сына, совершавшийся Им в Его непостижимости, делать вместе с Ним силою веры – вот в чем было Ее величие. Каждый шаг, делавшийся Господом в направлении Его божественной судьбы, Мария делала вместе с Ним, но делала в вере. Понимание же принесла Ей только Пятидесятница. Тогда Она «поняла» все то, что раньше с верою «сохраняла в сердце своем».

Эта вера придает Ее близости ко Христу и участию в деле искупления больше достоверности, чем все легендарные чудеса. Сказание умиляет нас своими трогательными описаниями, но жить им мы не можем, и меньше всего тогда, когда речь идет о подлинном. Мы должны с верой идти вослед Божией тайне, преодолевая злое сопротивление мира. На нас возложена не милая, поэтичная, а суровая вера, – тем более в такое время, когда смягчающие ее жесткость покровы спадают с реальности нашего мира и повсюду сталкиваются между собой противоречия. Чем в большей чистоте встает перед нами из Нового Завета образ Матери Господа, тем больше открывается для нашей христианской жизни реальность этого образа.

Она Та, которая объяла Господа своей живой глубиной на протяжении всей Его жизни и была подле Него и в смерти. Вновь и вновь Ей приходилось испытывать, как Он, живя из тайны Божией, перерастал Ее. Все время Он поднимался выше Ее, так что Она ощущала рану от «оружия» (Лк 2.35), – но Она все время поднималась верою вслед за Ним, чтобы объять Его снова. Пока, наконец, Он не захотел больше быть Ее Сыном. Ее сыном отныне становился другой, стоявший рядом с Нею. Иисус стоял один, наверху, на самой последней грани творения, перед Божией справедливостью. Она же, в последний раз деля Его страдание, приняла расставание – и именно этим снова встала, с верою, рядом с Ним.

Да, воистину: «Блаженна Уверовавшая!»

3. Вочеловечение

В рождественском богослужении содержатся два стиха из Книги Премудрости: «Когда все окружало тихое безмолвие, и ночь в своем течении достигла средины, сошло с небес от царственных престолов всемогущее слово Твое» (18.14–15). Эти слова говорят о тайне вочеловечения, и в них дивным образом выражена царящая в ней бесконечная тишина.

Ведь в тишине и происходят великие дела. Не в шуме и нагромождении событий, а в ясности внутреннего зрения, в тихом движении решений, в сокровенности жертв и преодолении, – когда сердца касается любовь. Когда свобода духа призывается к действию, и его лоно оплодотворяется для творчества. Тихие силы и являются собственно могучими силами. Сосредоточим же наши мысли на самом тихом из всех событий, на том, которое ограждено Богом от всякого внешнего давления.

Лука сообщает: «В шестой месяц – после того, как ангел явился Захарии и возвестил ему рождение его сына, который должен был стать предтечей Господа, послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосиф, из дома Давидова; имя же Деве: Мария. Ангел, войдя к Ней, сказал: Радуйся, Благодатная! Господь с тобою». Она же смутилась от слов его и размышляла, что бы могло означать это приветствие. И сказал Ей ангел: «Не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот зачнешь во чреве, и родишь Сына и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца». Мария же сказала ангелу: «Как будет это, когда я мужа не знаю?» Ангел сказал Ей в ответ: «Дух Святой найдет на Тебя и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и Рождаемое Святое наречется Сыном Божиим; вот залог. Елисавета, родственница Твоя, называемая неплодною, зачала сына в старости своей, и ей уже шестой месяц; ибо у Бога не останется бессильным никакое слово». Тогда Мария сказала: «Се, раба Господня; да будет мне по слову твоему». И отошел от Нее ангел» (1.26–38).

Как тихо все протекло, видно из дальнейшего повествования: когда выяснилось, что она находится в ожидании, Иосиф, с которым она была обручена, захотел расстаться с нею, думая, что Она ему изменила; и его еще хвалят за то, что он, «будучи праведен», и, конечно, очень любя Ее, «хотел тайно отпустить Ее» (Мф 1. 19). Значит, все произошло на такой недоступной глубине, что Мария не нашла никакой возможности сказать об этом хотя бы тому человеку, с которым была помолвлена, и Сам Бог должен был просветить его.

Но за этой глубиной, к которой мы, хотя и с великим благоговением, еще можем приблизиться, открывается другая, Божия бездна. О ней говорят те слова, которые мы привели в начале. О ней говорится и в первом стихе четвертого Евангелия: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Здесь речь идет о «Боге». С Ним есть еще Некто, «у Него», «к Нему обращенный», как сказано по-гречески, называемый «Словом», – то, в чем Первый выражает Свою жизненную полноту, Свой смысл. Этот тоже Бог, как и Тот, Который произносит Слово, и все же есть только один Бог. И об этом Втором говорится, что Он «пришел к своим», в Им сотворенный мир (Ин 1.11). Будем внимательны к тому, что здесь говорится: Он не только властвует в мире как вездесущий и всемогущий Творец, но и, если можно так выразиться, в известный момент переступает некую границу, которую в мыслях и уловить невозможно. Вечно-Бесконечный, Неприступно-Отдаленный, Он Сам входит в историю.

Как могли бы мы представить себе отношения Бога к миру? Так, например, что, сотворив мир, Он жил над ним в бесконечной высоте, блаженно довольствуясь Самим Собою и предоставив творению идти раз и навсегда определенным ему путем. Или так, что Он находился в мире – как творческая первооснова, из которой все произошло, как всепроникающая формирующая сила, как смысл, выражавшийся во всем… В первом случае Он был бы отрешен от мира в потусторонней недосягаемости, во втором был бы Подлинностью всего. Если попытаться представить себе вочеловечение на основе первого предположения, то оно могло бы означать только то, что некий человек был неповторимым образом охвачен Божией мыслью и Божией любовью настолько, что можно было бы сказать: в нем говорит сам Бог. Если же основываться на втором предположении, то вочеловечение означало бы, что Бог выражает Себя везде, во всех вещах, во всех людях, но с особой силой и ясностью в этом Единственном, – настолько, что можно сказать: здесь Бог явил Себя телесно… Но мы сразу видим, что эти представления – не те, которые содержатся в Священном Писании.

То, что Откровение говорит об отношении Бога к миру и о Его вочеловечении, имеет совершенно иной смысл. Согласно ему, Бог особым образом вошел во временное: это было решением, которое Он принял совершенно свободно. У вечного и свободного Бога нет судьбы, судьба есть только у человека в истории. Здесь же подразумевается, что Бог вступил в историю и принял «судьбу» на Себя.

Но того, что Бог из вечности вступает в конечное и преходящее, что Он через «границу» совершает шаг в историческое, не постигнуть человеку. Может быть даже, человеческий ум, создав себе «чистое представление о Божестве», отказывается принимать то, что кажется ему случайным и свойственным человеку – и, однако, как раз здесь речь идет о самой сущности христианства. Одного мышления здесь недостаточно. Однажды один из моих друзей произнес фразу, благодаря которой я понял больше, чем мог бы понять только рассудком. Мы говорили на эти темы, и он сказал: «Любовь творит такие дела!» Эти слова помогают мне и теперь. Хотя они ничего не объясняют рассудку, они взывают к сердцу, помогают ему возвыситься до ощущения Божией тайны. Тайна не постигается, но она становится близкой, и опасность «соблазнов» непонимания исчезает.

Ничто великое в человеческой жизни не возникло из одного мышления: все вышло из сердца, движимое любовью. Но любви присущи ее собственные «почему» и «зачем», – правда, для этого нужно открыть себя ей, иначе не понять ничего… А если любящий – это Бог? Если перед нами Божии глубина и всемогущество – на что только не будет способна тогда любовь? Но такое грандиозное великолепие, которое каждому, кто не исходит из любви, должно показаться глупостью и бессмыслицей.

Время идет дальше. Получив наставление от Бога, Иосиф берет к себе Ту, с которой он помолвлен, – и как же глубоко этот тихий человек должен был проникнуться этим наставлением! Что должно было произойти в нем, когда он понял, что Бог возложил Свою руку на его жену и что жизнь, которую Она несла в себе, возникла от Святого Духа! Тогда-то и пробудилась великая и блаженная тайна христианской девственности (Мф 1.19–25).

Лука сообщает далее: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первою в правление Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город. Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна. Когда же они были там, наступило время родить Ей. И родила Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице» (Лк. 2.1-17).

То, что мы только что пытались уловить в сокровенности Божиего делания, теперь выступает перед нами в зримом образе. Вот, Ребенок, такой, как все другие человеческие дети: плачет, требует пищи, спит, как все они, и все же Он – «Слово, ставшее плотью» (Ин 1.14). Бог не только обитает в Нем, – даже если говорить о полноте Его присутствия, будь то в наивысшей степени превосходящее самое тесное единение с Богом; небесное не только прикоснулось к Нему, так что Он должен за ним следовать, за него бороться и страдать – хотя бы и в сильнейшей степени, превосходя любую схваченность Богом, – нет, этот Ребенок есть Бог, Своим бытием и существом.

Если мы ощущаем здесь внутреннее сопротивление, то не будем обходить его молчанием. Не следует, размышляя об этих глубоких вещах, что-либо подавлять в себе: это «что-то» теряет тогда чистоту и затем где-нибудь прорывается с разрушительной силой. Идея вочеловечения может наталкиваться на неприятие, на готовность принять ее как привлекательный и значительный символ, но не в буквальном смысле. Если где-либо в царстве веры и может возникнуть сомнение, то именно здесь. В этом случае будем благоговейны и запасемся терпением. Окружим эту тайну, находящуюся в самом сердце христианства, спокойным, выжидательным благодарным вниманием, ожидающей, просящей внимательностью; и тогда смысл ее рано или поздно откроется нам. А указанием нам могут служить слова: «Любовь творит такие дела…»


Содержание жизни этого Ребенка теперь препоручено Ему. Чем человек является по своему рождению, то и определяет тему его жизни; все остальное добавляется позже. Окружение и внешние события оказывают на него свое влияние, поддерживают и отягощают, поощряют и разрушают, действуют и формируют, – но решающим все же остается первый шаг в бытие, то, что человек представляет собой от рождения. Многие христианские мыслители старались постигнуть, что происходило в Иисусе. Многие пытались дать ответ на вопрос о Его внутренней жизни, исходя то из психологии, то из богословия. Но изучение психологии Иисуса невозможно; оно разбивается о то, чем в конечном итоге Он является. Оно имеет смысл лишь как имеют смысл «вопросы на полях», ведущие к сути, причем суть вскоре поглощает понятия и образы. Что же касается богословского определения, то оно – будучи само по себе истинным и основополагающим для христианского мышления – отвлеченно по самому своему существу. Поэтому вера ищет такие вспомогательные пути мышления, которые могли бы повести дальше. Сделаем следующую попытку.


Это юное существо было человеческим ребенком, с человеческим мозгом, членами тела, сердцем и душой. И было Богом. Содержанием Его жизни должно было быть исполнение воли Отца: возвестить святое благовестие, охватить людей Божией силой, основать Союз-Завет, взять на Себя мир и его грехи, в искупительной любви перестрадать их, вовлечь их в жертвенную гибель и в воскресение к новому благодатному бытию. Но в этом же должен был осуществиться и Он Сам: свершая Свое посланничество, Он должен был свершить Себя Самого, как и сказано словами Воскресшего: «Не так ли надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою?» (Лк 24.26). В конечном итоге это самоосуществление означало, что человеческое Существо как бы вступило во владение лично с Ним соединенным Божественным Существом. Иисус не только «переживал» Бога, Он был Богом. И Он не стал Богом в какой-то момент, а был Им от начала. Но Его жизнь заключалась в человеческом осуществлении Его собственного бытия как Бога, в том, чтобы ввести в Свое человеческое сознание божественную реальность и ее смысл; воспринять в Свою волю Божию силу, Своим умонастроением воплотить святую чистоту; творить своим сердцем вечную любовь; внедрить в Свой человеческий образ бесконечную полноту Божества. Можно было бы и по-другому выразить то же самое: Его жизнь была постоянным овладеванием в Самом Себе широтой и высотой, мудростью и бесконечной полнотой Его богочеловеческого Существа. Всякая речь, изливавшаяся вовне; всякое действие и борьба означали также и это постоянное продвижение в Себя Самого, продвижение человека Иисуса в Его собственное бытие как Бога. Конечно, наша мысль не проясняет всего, но она ведь не призвана быть неоспоримым теоретическим утверждением; достаточно будет, если она принесет нам действенную помощь. Помочь же она может нам, если мы будем думать о Младенце в яслях… об этом челе и о том, что кроется за ним… об этом взгляде… об этом нежном начинающемся существовании.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Поделиться ссылкой на выделенное