Фридрих Незнанский.

Виновник торжества

(страница 2 из 26)

скачать книгу бесплатно

– Так у тебя возникла производственная любовь? – зачарованно протянула Ася.

– А то! Но я вела себя очень скромно. Была пай-девочкой. Он целовал мои руки, а я краснела, как майская роза. После моего выступления на студию посыпались письма от обиженных финнами иммигрантов. И мы вместе с Оути готовили ответы, а я с ними выступала по радио. Кстати, мне за это платили зарплату! Не бог весть что, но на кое-какие шмотки хватило.

– Покажи немедленно, дай померять! – Подруги бросились помогать разбирать огромный Олин чемодан.

– Девочки, – охладила их нешуточный пыл Оля, – я же не сказала вам самое главное!

Девушки с трудом оторвались от чемодана и вопросительно уставились на подругу. Неужели эта красивая сказка имеет продолжение?

– Уже месяц как мы живем вместе. Оути меня обожает. Пьем мы только шампанское и только по праздникам. В день моего первого выступления. В день первой недели знакомства, И на католическое Рождество. Оути лютеранин.

– А в день первого месяца знакомства?

– А в день второго? – в один голос спросили подруги.

– Не стали. Оути сказал, иначе сопьемся.

– А жениться вы не собираетесь? – Ася с любопытством смотрела Оле прямо в рот, сгорая от любопытства.

– Собираемся, но когда я закончу университет. Оути хочет жену, которая твердо стоит на ногах.

Он считает, что в обществе равных возможностей умная женщина не должна ни в чем уступать мужчине. Он мне так и сказал: «Я хочу гордиться не только твоей красотой. Гораздо приятнее осознавать, что мужчины будут почитать за честь общаться с тобой, ценя твой интеллект и профессионализм».

– А он у тебя не зануда? – осторожно поинтересовалась Ася, опасаясь неосторожным словом обидеть подругу.

– Да что вы, девочки, он веселый, жизнерадостный, остроумный. Одним словом – идеальный. Просто он сумел достойно оценить мой умственный потенциал, – без ложной скромности ответила Оля. – И мне это, честное слово, приятно. Я и так знаю, что красивая, а вот когда женщину ценят за ум – это уже высший пилотаж.

– Ну да, высший пилотаж для красивой женщины. А если она, боже упаси, страшненькая, вряд ли ее утешат мысли, что она умная. Я не знаю ни одной женщины, которая не хотела бы быть красивой.

– Вот еще одно подтверждение ограниченности наших женщин! – торжествующе воскликнула Оля. – Разве непонятно, что даже дурнушка, стоит ей открыть рот и увлечь мужчину интеллектуальным разговором, преображается в его глазах. Знаете, что больше всего привлекает мужчину в женщине? Горящие глаза, а когда они не только красивые, но и умные, уверяю вас – мимо такой женщины не пройдет ни один мужчина. Конечно, если он и сам не дурак. Но мы и говорим только об умных мужчинах…

– А если ему по фигу – умная она или дурочка? Если он ценит в женщине только красоту? Тогда как? – вмешалась в разговор Лена.

– Тогда все про него ясно. Умному мужчине далеко не безразлично, с какой женщиной общаться. А дураку… На что нам дураки-то? – насмешливо спросила Оля. – Да нам любого умного охмурить ничего не стоит, достаточно только пальчиком поманить.

Уж мы-то себе цену знаем!

Девушки понимали, что, рассуждая об умной и красивой женщине, Оля имела в виду прежде всего себя. Но, к счастью, они не страдали никакими комплексами и были в себе абсолютно уверены – природа их тоже не обделила ни умом, ни красотой.

Наконец Оля допустила-таки подруг к своему чемодану, содержимое которого показалось для них настоящим Клондайком – столько обновок, да к тому же явно из дорогих магазинов… Сразу видно, любимый мужчина не скупится, одевая свою умницу и красавицу в такое великолепие…

– А ну, не вздыхать! – строго приказала девушкам Оля. – Я вам тут тоже кое-что припасла… – и взвизгнула, очутившись в крепких объятиях немедленно впавших в состояние эйфории подруг.


Утром следующего дня Оля с мамой собрались за покупками.

– Все основное я купила, Оленька, но овощи решила взять накануне Нового года на рынке. Тебе действительно хочется поехать со мной? Может, ты дома побудешь?

– Да нет, мамочка, я и так всего на недельку к вам приехала. Надо дорожить каждым днем!

Они стояли на лестничной площадке у лифта и слышали, как кабина, спускаясь откуда-то сверху, остановилась этажом выше, потом медленно поравнялась с их этажом. Дверь со скрежетом открылась, и Оля увидела своего вчерашнего помощника. Он смущенно улыбнулся им и, видя их нерешительность, скованно пригласил:

– Заходите, пожалуйста, места хватит всем…

– Здравствуйте! – мама приветливо кивнула ему. Оля тоже поздоровалась, отметив про себя, что он довольно симпатичный. Кого-то этот мужчина ей смутно напоминал. Еще вчера, когда он помогал ей вносить вещи, у нее возникло ощущение, что она его уже где-то видела, и не раз. Но она обычно плохо запоминала лица, и иногда, встретив кого-то на улице, мучилась от того, что не могла вспомнить, откуда она знает этого человека. Но тут же вспомнила вчерашний душераздирающий рассказ Аси и решила, что та явно преувеличивала. Лицо вполне нормальное, и довольно трудно представить его в приступе гнева, с набрякшими жилами на лбу. Цвет лица обычный, несколько бледноватый, как у всех городских жителей, проводящих основное время в помещении. Заметив, что Оля украдкой его рассматривает, мужчина смущенно отвел взгляд и уставился на плакатик на стене лифта с красочным призывом «Берегите лифт». «Будто читает! – насмешливо подумала девушка. – Ну читай, читай, береги свой лифт».

На улице Оля села с мамой в папину машину, и пока мама выруливала со стоянки, сосед уже исчез.

– Мам, а ты его знаешь?

– Конечно. Это наш сосед с четвертого этажа, Андрей Борисович. Он здесь уже третий год живет. Ты его никогда не видела? – удивилась Валерия Антоновна.

– Наверное, все-таки видела. Его лицо показалось мне знакомым. Но, видимо, мы с ним очень редко встречались и я не обращала на него внимания.

Да и некогда было. Я ведь в школу рано утром уезжала, потом на курсы ходила, в бассейн… Наверное, мы с ним по времени не совпадали. Ну да ладно, какое нам до него дело?

– Не скажи, Оленька, – возразила мама. – Андрей Борисович – человек известный. Он кандидат математических наук, завкафедрой математики Петербургского университета. Автор книг, исследователь и вообще талантливый ученый. О нем даже статья была в «Огоньке». Правда, одинокий, бедолага. Переехал в наш дом после смерти мамы. Говорил, не мог оставаться в квартире, где все связано с тяжелыми воспоминаниями. Мама у него долго и мучительно умирала, в страшных страданиях. И все это у него на глазах.

Ее в больницу уже не брали. Намучился он с ней…

А так он человек тихий, я его даже ни разу с девушкой не видела. А ведь ему уже за тридцать, – задумчиво произнесла Валерия Антоновна. – Наверное, он очень стеснительный.

– Мам, мы себе получше найдем, правда? А то знаю я этих маменькиных сынков. Они так и ждут, что придет жена и все на себя взвалит. Борщ ему свари, полы вымой, рубашку погладь… А он книги будет сочинять да на студенток орать для разнообразия. Нам такие не нужны.

Валерия Антоновна опешила:

– А при чем тут «на студенток орать»? Почему ты вообще решила, что он орет?

– Ну, не орет, так собирался заорать, но зубы ему помешали, он скрежетал ими. Вот вся злость у него в скрежет и ушла. Да, еще он багровеет, как помидор, и глаза у него на лоб вылезают. Или это жилы вылезают? Ну да, жилы на лбу вылезают, а глаза бешеные становятся. До чего же он страшный! – содрогнулась Оля. И видя изумление на лице мамы, расхохоталась:

– Мамочка, не пугайся ты так, это не бред. Именно такое неизгладимое впечатление производит на своих студенток маменькин сынок Андрей Борисович. Мне вчера Аська доложила.

Мама долго смеялась, выслушав яркий рассказ Оли в лицах и с выражением. А потом осторожно спросила:

– А как насчет того, что «получше»? Он в перспективе или уже имеется?

– Имеется, да еще как имеется, мамуля. Дома поговорим. Уж я так постараюсь вам с папой рассказать, что вы его полюбите сразу и навеки. А пока, дорогая, смотри внимательнее на дорогу. Что здесь у вас всех за манера машину водить – смотрите абы куда, только не на дорогу!

– Ну, не абы куда, допустим, а на дочку родную, – не обиделась мама.

– Дома насмотришься, посадишь меня напротив и любуйся себе пять дней подряд! – веселилась Оля, ласково поглаживая маму по руке.


Андрей Борисович зашел в деканат и, снимая тяжелую, подбитую мехом куртку, мысленно все еще переживал встречу с Олей.

«Какая красивая девушка, – думал тоскливо он. – Конечно, она на меня и внимания не обратит. Даже нечего мечтать… Хорошо, хоть вообще вспомнила, ведь могла со вчерашнего дня меня и забыть. Какие у нее изумительные глаза, такого необыкновенного зеленого цвета – я таких еще не встречал».

– Андрей Борисович, а вас Дмитрий Григорьевич приглашал, – прервал его мысли мелодичный голос секретарши Анны Федоровны, дамы весьма немолодой, но еще вполне привлекательной. Ее не портила даже вышедшая давным-давно из моды прическа – волосы, стянутые на затылке в узел, который она любила украшать неизбежным бантом: то черным, то голубым со стразами, в зависимости от цвета кофточек из ее небогатого гардероба.

Декан факультета Дмитрий Григорьевич сидел за видавшим виды большим письменным столом. Рядом с телефоном перед ним лежала одна-единственная папка-скоросшиватель.

– Здравствуйте, коллега, – протянул он руку Андрею Борисовичу, не вставая из-за стола. – Вы уж извините старика, что-то ноги побаливают. Так что я их экономлю, – засмеялся он своей шутке. – А вы присаживайтесь. Разговор недолгий, но… не очень приятный.

Андрей Борисович удивленно поднял брови. Ровно три дня назад за этим же столом они вдвоем обсуждали тему его будущей диссертации. После защиты кандидатской Андрей Борисович за последние два года упорного труда написал монографию, которая вполне тянула на докторскую. Читал монографию пока только Дмитрий Григорьевич. Профессор очень одобрительно о ней отозвался и тут же рекомендовал к изданию в издательстве «Наука».

Что же такого могло произойти за три дня, что потребовало немедленного обсуждения?

– Вы, коллега, гордость нашего университета, – начал издалека Дмитрий Григорьевич. – И знаете, как высоко я ценю ваш талант и как ученого, и как преподавателя. Кафедру я вам доверил, не дожидаясь профессорского звания. Но вот тут, – он похлопал ладонью по серой папке, – такое неожиданное дело…

Он замялся, и было видно, что ему неприятно продолжать разговор.

– Ведь вы мне симпатичны, чисто по-человечески. И талантом вы обладаете несомненным… Одним словом, на вас жалуются.

– Кто? – искренне изумился Андрей Борисович.

– Ваши студентки… Накатали жалобу прямо перед Новым годом, паршивки. Поздравили, называется. Видимо, сильно вы им насолили. Или как теперь выражается молодежь – достали. Я поднимал зачетные ведомости – у всех стоит «зачет». Ну и радовались бы. Так нет…

– А взглянуть можно? – Лицо Андрея Борисовича неожиданно быстро покрылось красными пятнами.

– Конечно, – нехотя произнес Дмитрий Григорьевич. – Хотя я не рекомендую. Знаете ли, по принципу: меньше знаешь, лучше спишь.

Эти последние слова почему-то сильно подействовали на Андрея Борисовича, и он сжал пальцы в кулаки. Дмитрий Григорьевич заметил его движение и совсем расстроился:

– Ну что вы, коллега, так реагируете? Наверное, обычные двоечницы, но с амбициями. Может, они, вертихвостки, на ваше ухаживание рассчитывали – молодой, красивый, талантливый, да к тому же холостяк, – а вы их погоняли, и, думаю, – заслуженно. Женщины все-таки непредсказуемый народ. У них все на эмоциях. Сегодня глазки строят, завтра жалобу пишут… Хотя я заглянул в ведомость по вступительным экзаменам – у них там все в порядке. Прямо умницы-разумницы. Разленились, что ли? Или просто не тянут? Университет – не школа, программа посложнее.

Не всякий справится…

– Дмитрий Григорьевич, – наконец смог собраться с мыслями Андрей Борисович, – я предполагаю, кто автор этих жалоб. Эти студентки были действительно не подготовлены. Они и на семинарах дурака валяли, элементарные задачи решить не могли. И к зачету наплевательски отнеслись. Лентяйки, хотя и неглупые. Но заметьте, я даже голос на них ни разу не повысил. Просто отправил подготовиться как следует.

– Не повысили, это верно, но послушайте, что пишет одна из них.

Профессор открыл папку, порылся среди листочков и процитировал: «Он смотрел на меня с угрозой». И еще: «… я очень испугалась». А вторая пишет… – Профессор опять полистал жалобы: – «Он выставил меня за дверь, как нашкодившую первоклассницу, и этим унизил мое человеческое достоинство».

– Видите? – Профессор назидательно поднял указательный палец вверх. – Вы уж будьте с ними поосторожней. Молодежь нынче такая – им палец в рот не клади. Они на вас еще в Страсбургский суд по правам человека жалобу подадут. За унижение человеческого достоинства.

Андрей Борисович сидел, низко наклонив голову, и профессор не видел выражения его лица. Решив, что достаточно предостерег младшего коллегу, с явным облегчением закончил разговор:

– Ну, не переживайте так. На меня тоже кляузы писали. Помню, лет двадцать назад я отчислил одного студента, между прочим, с третьего курса. Так на меня родители ректору пожаловались. Дескать, я умышленно его на экзамене завалил, чтобы парня в армию забрали. А он за моей дочкой ухаживал, и они жениться надумали. А парень – обыкновенный разгильдяй. Так что я за дело его отчислил. За неуспеваемость. Отслужил в армии как миленький. Дочка, правда, на меня долго злилась. Но потом дурь из головы вышла, еще и спасибо сказала. Аспирантуру закончила. Теперь доцент в Институте радио и связи. Вся в работе, о мальчиках и думать забыла. А вышла бы замуж? Дети, пеленки, готовка… Кто же науку будет двигать? Ну, вы свободны, Андрей Борисович, не обижайтесь на старика. Я и так уж весь извелся, разговор-то неловкий у нас… А все эти вертихвостки. Шли бы лучше на курсы кройки и шитья, а не на экономический факультет. Математика все-таки не женское дело…

Андрей Борисович молча встал, попрощался за руку со старшим коллегой и угрюмо вышел в коридор. Болела голова после бессонной ночи. А тут еще этот дурацкий разговор, который даже не хочется всерьез воспринимать. Надо было подниматься на третий этаж, где его ждали студенты в 306-й аудитории. Он опаздывал на назначенную консультацию уже на 15 минут.

А это противоречило его правилам и потому злило. Заглушая раздражение, Андрей Борисович зашагал по полупустому коридору к лестнице. Немногие преподаватели назначили в тот день предэкзаменационные консультации своим студентам. 31 декабря никого к усердию не располагало. Но для одинокого Андрея Борисовича преддверие Нового года было рядовым рабочим днем. В новогоднюю ночь его ждал холостяцкий ужин в одиночестве, который он собирался встретить бутылкой шампанского «Абрау-Дюрсо» и мясными нарезками из соседнего магазина. Неясные голоса проникали сквозь закрытые двери аудиторий. Под потолком кое-где висели гирлянды из еловых ветвей, да праздничная стенгазета ярким пятном выделялась на обшарпанной стене. В университете из-за отсутствия средств давненько не делали ремонт. Андрей Борисович открыл дверь аудитории. Веселые голоса студентов тут же умолкли, и все дружно встали, приветствуя преподавателя.


Дверь с медленным скрипом приоткрылась, и, стуча когтями и шаркая костяным животом по грязному паркету, в комнату не спеша вползла черепаха.

– Какого черта? – Скрипучая дверь, как зубная боль, вывела из себя злого с похмелья Игоря Карагодина. – Что ты тут шляешься? Сидела бы себе под батареей на кухне. Так нет, приперлась! Зачем разбудила? И так башка трещит!

Черепаха по имени Поручик, нисколько не смущаясь холодным приемом хозяина, трюхала к заветному месту – под старое ободранное кресло, на котором валялась комом несвежая одежда Карагодина. Он полежал еще немного, припоминая, где провел вчерашний день. Сначала с Витьком Беляковым ходили к его мамаше – злобной старушенции, живущей в пятиэтажке на соседней улице. Только после шумного скандала под ее дверью она все-таки впустила их в запущенную, заставленную старой рухлядью квартиру. Игорь долго и старательно вытирал ноги об половик, бывший в незапамятные времена лиловой майкой Витька, заметив одобрительный взгляд хозяйки. Он давно понял нехитрую истину – чем старательнее вытираешь ноги у порога, тем благосклоннее становится любая, даже самая лютая хозяйка. А когда он вытащил из кармана потертой флотской шинели апельсин и, тщательно вытерев его об рукав, вручил старухе, она совсем подобрела и даже покормила друзей обедом. Водки, правда, не дала. Сказала, что Витька еще неделю назад всю бутылку выхлестал. Врала, наверное. А может, и нет. Откуда у старухи-пенсионерки, к тому же непьющей, водка? Она скорее внуку морковку купит. Там хоть витамины. Для него-то Карагодин и припас апельсин. Жалел бледненького, худосочного мальчонку, который и слова-то сказать не мог, потому как был глухонемой от рождения. Витька Беляков иногда приходил к мамаше повидать сынка. И всегда это заканчивалось скандалом. Не мог Витька простить жене, что скрыла она от него страшную тайну: ее родители были глухонемые. Сама-то она была нормальная, даже симпатичная. Витька ее приметил на фабрике «Скороход», где работал грузчиком, пока за постоянные пьянки не выгнали. А Зойка, когда женихаться начал, ему о родителях ни слова не сказала. Мол, живут в Норильске, а она в общаге при фабрике. Ну не ехать же в такую даль свататься. Да и тем накладно – простые работяги.

Витька привел молодую жену к матери, та обрадовалась. Думала, может, теперь он за ум возьмется, пить бросит, вечернюю школу закончит. Он вроде и вправду поначалу угомонился, очень Зойка ему нравилась. Худенькая, бледная, глаза большие, ресницы пушистые… Прямо Снегурочка. Родился ребятенок, Мишаней назвали. Жить бы да радоваться. Вот и радовались поначалу. Малыш не орал, как все дети, только тихое гугуканье из него выходило, даже когда слезы градом катились. Радовались, даже когда не заговорил до двух лет. Витькины братья-сестры тоже все после двух лет слова произносить начали. А когда и в два с половиной сынок все еще гугукал, к фабричному врачу повели. Врач допрос учинил Зойке. Та в рев. Говорит:

«Я же все слышу, думала – и детки такие будут!» Врач только руками развел.

– Что же вы вовремя не поинтересовались? Вам бы любой фельдшер сказал, что глухонемота через поколение передается. Но убиваться так тоже не следует. Есть у нас в стране детские учреждения для таких детишек, их учат с губ читать. И профессии обучают. Хотите, посодействую.

Но Витька прямо как сбесился. Все твердил Карагодину, что его Снегурочка ему порченого ребеночка подсунула. Запил страшно, тут уж мать с Зойкой не выдержали и в шею его выгнали, стал он жить у дружка-истопника в бойлерной. К матери только мыться ходил. Хотел у Карагодина притулиться, но тот не разрешил:

– У меня бабы бывают. Без всякого расписания. Приведу, а тут ты чалишься. Мешать будешь.

– Ну, Игоряша, будь человеком, я же уходить буду, погуляю, сколько нужно.

– Сдурел, что ли? Как я с бабой буду утешаться, зная, что ты там мерзнешь, как цуцик? Меня ж совесть заест. Живи, где приютили, и не ной. Чай, не бомжуешь. Чем тебе там плохо? Тепло, сверху не каплет…

– Так пьет он, Санька, без просыху. Ночью чифирь варит, газ забывает выключить… Боюсь, угорим.

– Что, больше тебя пьет? – с иронией спросил Игорь.

– Да ты че?! Да не сравнить! Я же почти всегда тверезый, а он почти всегда пьяный в дребадан.

Лежа в теплой постели, Карагодин вспомнил Витькину историю и загоревал. Мальчонку жалко. Как отец приходит, Мишаня к нему стремглав несется – мычит, что-то пытается сказать, а не получается. Витька сначала вроде и рад сынку, а понять его не может и злится. И на Зойку орет: «Ты что мне сына изуродовала?!» Слезы, скандал, мрак… Вчера они Мишаню не видели. Зойка его в цирк повела. Ей в собесе бесплатные билеты дали. Мишане иногда что-то перепадало как инвалиду детства. Так что обошлось без скандала, тихо ушли они от мамаши и пошли прямиком в ЖЭК, там Витьке зарплату выдали, дворницкую. А к ней и премию квартальную. Он даже в пьяном виде лучше всех дворы убирает. Все бумажки складывает в один мешок – на макулатуру, бутылки в другой – стеклотара. Накопит и сдает – приварок нехилый получается.

Потом они посидели на бульваре, покурили, на баб поглазели. Правда, их сейчас особо и не рассмотришь. Все как куклы закутанные. Одни подороже, другие попроще. На тех, что подороже, и смотреть нечего, расстраиваться только, там не обломится. Да и те, что попроще, тоже бывают с подковыркой, гонористые. Витьке бабы по фигу, он только советы дает Карагодину. Вроде группы поддержки. А у Игоря один, но большой плюс. Шинель на нем морская с лычками, и бескозырка ловко сидит на круглой большой голове. Он ее всегда чистит, ленточки проглаживает, чтоб надпись золотыми буквами «Балтийский флот» сразу в глаза бросалась. В темноте под фонарями особенно видно. Правда, моряков в Питере пруд пруди, но и одиноких женщин тоже немало. На всех моряков не хватает. Вот тут-то и Игорь Карагодин может сгодиться. Шинель хоть и потертая, но всегда чистая и пуговицы надраены, сияют чистым золотом. Шарфик белый через день стирает. Старая морская привычка. И как бы башка с утра ни раскалывалась, всегда он морду свою бреет и одеколоном протирает. И любят бабы за это Карагодина. Подтянутый, грудь колесом, лицо румяное, уши на морозе красные. Так и хочется их женским ручкам растереть, чтоб согрелись, бедные.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное